Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

его человеческие чувства. Речь должна была идти об облегчениях участи арестованного; нужды нет, что просьба по закону неудовлетворима: по своей гуманности начальник управления наверное войдет в ее обсуждение! Так оно и случилось... убийца же смеялась! Какое ужасное извращение нравственных чувств». О самой же террористке Зиновьев добавил: «Спрашиваешь себя, какая среда гнилостной заразы, какие зверские влияния могли переродить женщину в тупое, жестокое, бездушное существо?»1413

Незадолго до гибели, предчувствуя возможный конец, руководитель ГТУ заготовил просьбу о том, чтобы лицо, убившее его, было прощено. Он не хотел, чтобы его убийца заплатил за свое деяние собственной жизнью1414. Однако это пожелание осталось без удовлетворения.

★★★

Каким образом человек со столь возвышенными душевными свойствами мог быть главой ведомства, где совершалось столько насилия? Это очень большой и сложный вопрос. Судя по всему, Максимовский считал клеветой и заведомой ложью большинство обличающих ГТУ материалов, публикуемых в «левой» (т. е. либеральной и революционной) прессе. Именно эти публикации часто вели к покушениям и убийствам тюремных чиновников. По его почину управление стало публиковать опровержения на каждую газетную заметку о «мнимых» издевательствах и репрессиях, привлекало газеты к суду. Впоследствии административным органам (видимо, не без влияния ГТУ) было предоставлено право накладывать штраф на издания за помещение «ложных» корреспонденций, после чего их количество заметно сократилось1415.

Между тем многие из этих публикаций — о нравах в Алгачах и Акатуе, ужасах в тюрьмах Риги и всего Прибалтийского края, гибели людей в Петербургской временной (Дерябинской) тюрьме и «Крестах», невероятно жестоком режиме на Амурской колесной дороге — отражали реальные факты.

Разумеется, внутриведомственная и бюрократическая проверка либо вообще не признавала эти проявления насилия и жестокости имевшими место (так было с Прибалтикой, «колесухой» на Амуре и Алгачами), либо оправдывала их законами и инструкциями (петербургские тюрьмы и Акатуй). А Максимовский верил в правоту этих инструкций (которыми, кстати, в Дерябинской тюрьме и «Крестах» оправдывались убийства заключенных) и истинность чиновничьих проверок, зачастую объявлявших черное белым и белое черным.

Об этих моральных коллизиях в облике главы ГТУ ярко пишет С. А. Савинкова, давшая, на наш взгляд, наиболее объективный его портрет.

В начале апреля 1907 г. она обратилась к Максимовскому с ходатайством о допущении ее посещать вновь открывшуюся (после полуторагодового перерыва) Шлиссельбургскую крепость для оказания материальной помощи политическим заключенным.

16.10.1907. №284. С. 5; Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 3;

Биржевые ведомости. 16.10.1907. № 10151. С. 2).

Савинкова пришла на прием к руководителю ГТУ и изложила вышедшему к ней чиновнику суть своего вопроса. Максимовский, вопреки обыкновению, не захотел принять Савинкову и передал, что просьба ее «невозможна к исполнению». Скорее всего, подлинной причиной отказа явился тот факт, что она мать знаменитого террориста1416.

Тогда Савинкова послала начальнику ГТУ письмо с просьбой о встрече. К нему она приложила вышедшие в 1906 г. свои воспоминания «Годы скорби»1417, посвященные трагедиям в ее семье, связанным с политическим преследованием ее сыновей.

Прочтя эти записки, Максимовский, по его собственным словам, был «глубоко взволнован» и тут же сменил гнев на милость, пригласив Савинкову прийти для беседы вечером, и не в какое-нибудь официальное место, а к себе домой1418.

Когда открылась дверь, Савинкова увидела следующую картину:

«Передо мной стоял невысокий господин, в домашнем пиджачке, приятной наружности, с добрым выражением глаз. Он так мало соответствовал представлению о грозном начальнике тюремного управления, что я и не представляла себе, что это он.

— Госпожа Савинкова? Я Максимовский! — представился он.

Мы пожали друг другу руки и сели. Было неловко: уж очень необычно было наше свидание и ни в какие рамки не укладывалось»1419.

Разговор шел непросто. Глава ГТУ откровенно сказал, что если бы не прочел столь тронувшие его мемуары, то никогда бы не принял Савинкову. Заявил также, что между ними стоит очень многое и они далеко не единомышленники. Считает, однако, что можно по-разному думать и оставаться честными людьми. И еще — как человек он понимает Савинкову и ее мотивы и, более того, не видит в ее планах ничего противозаконного.

Максимовский сообщил, что согласен разрешить Савинковой посещать Шлиссельбург «в целях филантропии». Но при этом потребовал от нее соблюдения двух условий: не должно быть, во-первых, никакой общественной огласки ее деятельности, во-вторых, никакого общения с заключенными или попыток

Однако уже следующим утром неожиданно возникло препятствие: для поездок в крепость требовалось согласие столичного губернатора Зиновьева, поскольку Шлиссельбург одновременно находился и в его ведении1421. Максимовский написал Савинковой об этом, говоря, что сам пойдет к Зиновьеву «горячо отстаивать свое обещание». Но, как остроумно выразился руководитель ГТУ, «Вы лицо <...> с крайне опасной фамилией, и боюсь, что ваше желание будет неблагоприятно комментировано»1422.

Тем не менее, дав Зиновьеву почитать «Годы скорби», Максимовский добился благоприятного результата. Еще через несколько дней Савинкова получила официальное извещение о том, что ей можно два раза в месяц посещать крепость для улучшения материального положения политических заключенных.

Она сразу же поехала в ГТУ для уточнения ряда вопросов. На сей раз Максимовский немедленно принял ее. Он разрешил ей спрашивать начальника тюрьмы о нуждах каждого узника поименно, пробовать пищу арестантов и осматривать кладовые, требуя чистоты. Глава ГТУ даже согласился выслать Савинковой список политических заключенных Шлиссельбурга, взяв с нее честное слово, что это останется между ними1423.

Максимовский объявил, что первую поездку Савинкова может совершить в день Пасхи (в 1907 г. она приходилась на 22 апреля): «Что хотите, то и везите из продуктов: пусть и им будет светел этот Великий день». Савинкова, не сдержавшись, ответила: «Но не для тех, кто в кандалах»1424.

Их дальнейший диалог, приводимый в воспоминаниях Савинковой, весьма показателен для личности руководителя ГТУ. Помрачнев, он произнес:

«— Они сами себя лишили свободы. Сами на это шли... Пусть несут бремя того, что заслужили... Не надо было нарушать законы... Они не у бабушки в гостях: это каторга, и вполне заслуженная. Никто не виноват, если они в кандалах.

— Виноваты непереносимые социальные условия... виноваты тяжкие устои... Виновата ненормальность русского быта, — заволновалась я.

Максимовский встал.

— Простите, я прекращаю этот разговор. Мы люди разные, и положение наше разное. Я вас понимаю: может быть, на вашем месте, месте матери революционеров, — я бы