Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

руками незаметно выводил в воздухе французскую букву эс. В классы, за старостию лет, и зимою, и летом, ходит в валеных сапогах, обшитых кожей. Калоши его были похожи на лошадиные колоды, или лохани, так что опрятные ученичишки, выпросивши позволение выйти, куда бы ни влезали в сторожевской, непременно попадали в общую их плевальницу – в калошу Ивана Иваныча. Шляпа и трость приходского учителя были так оригинальны, что в городе их знали все без исключения, и все сговорились называть их «педагогическою шляпой» и «наставнической палкой». Наконец, фуражка приходского учителя была так загажена и просалена насквозь, что ее один замечательный остряк назвал даже «свиным сычугом». Оно незамысловато, но, говорят, остро.

Вот к какому наставнику вели маленького моего Васю.

– Вот! – сказал Павел Кузьмич, указывая сыну губами на каменный дом, из окон которого слышалось какое-то шипенье и даже вскрикивание: «Задний стол! ей! всех на ночь здесь запру в чулан! Кашин, что опять разинул пасть?..»

«Ну, верно, мамынька правду сказала», – подумал Вася и сердце его сжалось от страху, когда он услыхал слово «на ночь», еще на улице, не входя в свою новую школу.

– Куда бы нам с тобой войти, брат, со двора или с улицы? – сказал в недоумении тятя, и сделал с узлами такой оборот на месте, как будто баба с полными ведрами от колодца. – Да вальнем никак прямо с переду?! Авось попадем куда-нибудь. – И тятенька опять сделал бабий оборот, поворачиваясь прямо к парадному училищному крыльцу.

На крыльце этом, повертываясь как легкий флюгерок, стоял жиденький мальчуган и посматривал на воробьев, которые перед ним таскались в потасовку. Завидевши Павла Кузьмича, поднимавшего ногу на первую ступеньку училища, мальчуган сделал такую удивленную рожу, как будто хотел закричать: «Не туда! куда ты лезешь с уздами, – здесь учатся!» Но однако ничего не сказал, дал только пошире дорогу, чтобы можно было посвободнее пройти Павлу Кузьмичу с подарками. Вася же, тяжеловесно поднимаясь на лестницу и поглядывая на жиденького, подумал: «Какой тоненький! Вот мамынька говорила, что оторвут голову-то – ну, нет! попробуй-ка со мной побороться этакий, так, пожалуй, и не сладит совсем!..» Но однако после того они взглянули друг на друга так, как будто хотели спросить: «Ты кто?» – «А ты кто?»

– Здесь, что ли, ходят у вас в училище-то? а? – спросил Павел Кузьмич, просовывая вперед себя оба узла.

– Здесь ходят; а то вон там еще ходят; а то вон на верх ходят еще: там-то к Ивану Иванычу ходят, а здесь-то вот к вам, а на верх-то в училище.

И жиденький ловко проскочил вперед узлов и даже заглянул в салфетку и высмотрел, что в ней завязано.

– Ну, так нам на верх, значит, брат, с тобою нужно? – спросил Павел Кузьмич в недоумении Васю, и затем тотчас ступил на первую ступеньку, наверх.

– Да ты училищный, что ли? эй, мальчуга!..

– Нет, я не из училища: я азбучник, – я из приготовительного класса. Да вы не туда идете!..

Павел Кузьмич спрыгнул с первой ступени.

«Ну, – подумал он, – этак в самом деле не знавши-то, пожалуй, не туда залезешь: еще и хлеб-то не тому учителю отдашь».

– Да где же тут у вас маленьких-то учат? мне вот…

– A! вы его, значит, привели? ну, его к нам, к нам!.. вниз. Пойдемте, я вас провожу.

И жиденький скоро пошел впереди.

– Тебя как, брат, зовут? Эй!..

– Меня-то? я Костя Сашенькин.

И Костя Сашенькин, повернувшись на одной ножке, так бойко засеменил ножками, как будто походка его выговаривала: «Да что еще с вами много рассуждать: вы мужичье, вы вон даже того не знаете, в которую дверь входят учиться, – а я уж это знаю, я уж мимо своей двери, небось, не пройду!» И Сашенькин так распахнул перед Васей и Павлом Кузьмичем училищную дверь, как будто в эту широкую дверь въезжал кто-нибудь тройкой, и вперед себя пропустил Васю с отцом в большую комнату, в которой все кипело, как в паровом котле. Любопытные головы начали вскакивать, как фортепьянные молоточки.

– Иван Иваныч-с, новичка-с вот привели-с, – говорил звонко Костя Сашенькин, подкрадываясь к учителю так, как будто сбирался поймать муху, или в области естественных наук открывал новую козявку.

Иван Иваныч перестал отмечать список, который он отмечал так глубокомысленно, как будто разрешал труднейшую в свете задачу; между тем как вся отметка его заключалась только в том, что он ставил abs против тех учеников, которых действительно не было в классе. Значение этого abs’а Иван Иваныч вовсе не знал, да и не допытывался, но любил его писать собственно только потому, что слово это любил смотритель, у которого не только все отрыгалось латынью, а даже и самая голова была похожа на abs.

Ловкий Павел Кузьмич, пока просыпался учитель, успел уже вылупить из салфетки хлеб и, подворачивая его на кафедру пред Иваном Иванычем, поклонился и указал ладонью на чашку с яйцами, которые пока еще сохраняли инкогнито в узде.

– Это что же такое? – спросил приятно удивленный приходский учитель.

– Это? хлеб соль-с, – с ловким наклонением вперед, проговорил Павел, показывая всею ладонью на хлеб.

– Напрасно вы беспокойтесь, это все лишнее.

– Помилуйте-с, батюшка Иван Иваныч, лишнего тут нету-с ни на грош. Напрасно вы взводите утруждать себя теперича такою речью-с: всякий отец конечно не свинья-с… – При этом Павел Кузьмич живо развязал другой узел и, сгребши обеими руками увесистую чашку, тоже взворотил и ее на кафедру, приговаривая с поклоном: – Примите уж, батюшка, вот и это-с.

– Ну, вон и еще!.. экие вы какие…

Иван Иваныч улыбнулся; Павел Кузьмич осмелел.

– Сделайте милость, батюшка Иван Иваныч, это все молодцовы яички-то, от матери, а хлебец-от от меня уж…

– Мне, право, совестно: за что же меня так просят? Это ведь наш долг, наша обязанность, наша служба, наше дело, наше… и пр. и пр. – Ну, одним словом, всякий знает, как бывают бойки на речах приходские учителя, особенно когда они объясняют свою обязанность.

За этим тотчас начался экзамен с отца. Иван Иваныч сперва спросил тятю вежливо: «как вас зовут?» и «кто вы такие?», а потом тотчас добрался и до того, что стал спрашивать и невежливо: «чей ты?», «какого барина?», «камердинер или простой лакей?», «чем занимаешься, что больше любишь?» и все такое, – словом, то, что обыкновенно спрашивают в школе, когда нечего спрашивать, а между тем при скуке училищной все-таки хочется поболтать.

Павел на все вопросы отвечал бойко и удовлетворительно; сообщил даже приходскому учителю, что он занимается между прочив рыбными ловлями, но более имеет склонность к дичи. Не забыл также спросить