Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

И наставник с таким страхом сделал последний вопрос, как будто господин директор хватал его в это время за хвост, так что Павел поспешил ответить:

– Точно так, батюшка Иван Иваныч, не годится, не годится! что уж не дело-то и говорить? не годится. Какой уж он может быть Намеков, когда он на самом деле выходит Оглашенный, это не годится-с.

– То-то же. А ведь у нас и не такие еще случаи бывали. Вон акт публичный придет – ну, тоже съедутся: архиерей приезжает, ну, губернатор тоже… Ведь это шутка только сказать – первые власти! Да сохрани Господи, как к этому еще его на-беду да переведут, или, неровен грех может случиться, еще и с наградой?!.. ну, что я тогда буду с ними делать?.. что же прикажете тогда – при всей публике мне закричать: «Оглашенный, ступай к губернатору! или там еще к архиерею под благословение!» – ну, нет, кланяюсь – это ведь хохот, пожалуй, подымется по всему собранию; это ведь отзывается, знаешь, чем? – дураком!

– Не-дело, не-дело! что уж и говорить – не-дело! (Павел замахал руками.) Из-за мозгляка моего, да принимать на себя все эдакое-такое!.. нет, это не-дело! – Только как же, батюшка Иван Иваныч, с ним-то теперича: без фамилии, что ли, уж его оставите? или – как прикажете?

– Ну, это нет: как же без фамилии оставить?.. без фамилии оставить здесь нельзя. Это выходит: все равно, как птица без хвоста? А без хвоста-то, ведь, говорят, не далеко улетишь. Нет, фамилию надобно какую-нибудь – ну, там по матери, что ли, дать-бы ему фамилию. Ведь у него есть, что ли, мать-то родная?

– Как же-с, батюшка Иван Иваныч-с, есть-с и мать – как же уж человеку без родной матери-то очутиться на вольном свете?..

И Павел так задал этот вопрос, как будто бы подумал: «Господи, что это он еще такое спрашивает? – как бы не сбиться в ответе-то совсем».

– Ну, то-то-же! ну, так вот, так уж верно и сделать: взять да ея-то фамилию ему и дать. Из какой и она семьи то! чья прозывалась прежде? как?..

– Да как бишь их тово… прозванье-то было – дай бог память! на уме ведь вертится! простое такое… Тьфу!.. ах, ты Господи! точно петлей захлестнуло… Ах, ты!.. Фу, черт!.. Вот, батюшка Иван Иваныч, человек оно, знаете, я суетливый, все в беготне нахожусь, памятишка-то, знаете, и поразмыкалась от сухоты теперича; вот оно теперь и тово… а не держится ничего… Фу, Господи! словно в печку дул. Ах, ты грех какой! что это такое?.. Всякая кухарка, батюшка, стряпает, так подскажет. Как бишь их?.. Ах! да, вспомнил – Подпалкин, батюшка, – Подпалкин, отец родной, Подпалкин!

– Ну вот дело, так дело… вот теперь мы и тово – и зап-пи-шем его.

Иван Иваныч щелкнул ключом, вытащил из стола список поступающих в училище, и четко выписал фамилию.

– Так вот он пусть и будет – Василий Подпалкин.

Павел наклонился было к учителю еще пошептать о благодарности.

– Ну-ну-ну!.. лета-то мне его: сколько ему лет? – а то чего еще тут с ним возиться. Воспа у него, наверно, была?

– Ах, простите, батюшка, виноват; совсем ведь из ума вон: об воспе и забыл было!.. Была, была-с; как же-с? была-с, отец родной! Вот у меня в кармане со мной.

Павел зудко начал шарить в кармане.

Ученичишки опять приподняли головы, чтобы поглядеть оспу.

– Вот-с!..

И Павел развернувши диплом оспы, прямо указал на печать.

– Ну, ладно, положь тут же, на стол. Чего еще – все теперь уж.

– Так вот, братец, слышишь? – заговорил весело Иван Иваныч: – Подпалкин твоя настоящая фамилия-то. А ты и не знал ее? Экой ты какой!.. – наклонясь над головой Васи, говорил учитель.

– Да где ж ему знать-то-с, батюшка Иван Иваныч? Люди мы подчиненные-с: пошлют эдак куда ни на есть, да спросит кто, этак добрый человек: чей, дескать, ты? – ну, отвечаешь везде: Людоедовский да Людоедовский, – так оно вот уж и привыкнешь – и вышел: Людоедовский! – ответил как-то озабоченно и грустно Павел, озирая большую комнату, наполненную ребятишками.

И в эту минуту, как будто нечаянно, мелькнул пред Павлом Кузьмичем тот свет учения, о котором он часто, но совершенно бессознательно говорил своему сыну. – Павел Кузьмич, как эхо, повторял древне мудрое изречение: ученье свет, не ученье – тьма; но сам он видел этот свет только в куме своем золотом петербургском, да в людях поучавшихся когда-то и чему-то, да разве еще в сыне скотляревского повара, побегивающем мимо его окон в гимназию. А теперь, когда он в первый раз видел перед собою эти стройные ряды детей, тихо сидящих рядом, как братья, на скамейках, тихо слушающих один голос своего наставника, и враз, как воинство какое, отвечающих громко на его вопрос… видел детей, не похожих на тех уличных сорванцов и заборных разбойников Матюшек, которых так ненавидел и шугал, – детей, уже частию имеющих подобие человека, и остриженных, и умытых, и одетых, и не босых, и не развращенных, и даже встающих враз перед человеком, входящим в их школу, даже и вставшим перед ним самим, стариком Павлом. Когда он в первый раз видел это все…

«Что же это такое? – думал озадаченный Павел. – Вот оно, верно, ученье-то настоящее где?..» Седины ли Павла, белый ли его кисейный платок на шее, с торчащими высоко, как заборы, воротничками, мутно ли зеленый новый сюртук, или сама фигура Павла Кузьмича внушила детям столько почтенья, что они, при входе его, все встали, – но только, думая это, Павел счел их необыкновенно вежливыми, деликатными и даже в душе отнес их вежливость к уму и распорядительности самого Ивана Иваныча. Павел с удовольствием посмотрел на весь этот стройный, чинный порядок школы и даже с приятностию подумал: вот и мой-то так же будет вскакивать перед всяким, и он научится здесь чему-нибудь порядочному.

– Ну, Василий! – выговорил Павел как можно тверже: – Ты, братец, теперича должен вот у учителя твоего ноги мыть да воду эту пить, за то, что он обучит тебя уму-разуму. Слышишь! Смотри же, слушайся его, как отца родного. Слышишь! Ну, а если, подчаянно, я узнаю, что ты будешь шалить, – заговорил Павел еще жестче, – или, боже сохрани, еще ослушаться приказаний вот ихних, ну, тогда, брат, на меня не пеняй! Ты ведь знаешь, как я шутить не люблю? – будь же умен! – Простите, батюшка Иван Иваныч: время то у вас эдакое строчное, сами знаете, суета-человек!.. вот и поговорить-то с вами