Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

Приходский учитель в свою очередь также отвечал, что дичь еще, пожалуй, ничего: он любит, так можно и принести; но хлеб, яйца и какой-нибудь подлещик – это все лишнее, напрасно. После чего Иван Иваныч моргнул глазами на задний стол, и с задней скамейки поднялся такой здоровенный и матерый парень, с ярлыком на спине, как у извозчика, старший ученик Залупихин, который шириною своей груди и ломовой походкой как будто хотел сказать: «Ну, давайте нам сюда все ваше лишнее, сразу свезем». Залупихину Иван Иваныч отдал приказание забрать хлеб и яйца, и отнести к себе на квартиру.

По вызове старшего, все головы ребятишек приподнялись, потому что всему классу чрезвычайно было любопытно видеть, как Залупихин понесет подарки на квартиру к учителю.

– Н-у-у! экая невидаль, болваны! – заревел Иван Иваныч, и все головы, точно после важного возгласа, преклонились к столам и пали ниц, как будто бы сговорились.

Подарки потащили.

– Мне, право, совестно, что это так того… – начал снова Иван Иваныч.

– Да я уж, знаете, оно… – живо перебил его Павел. – Что касается до этого… человек аккуратный. Это ведь уж порядок того требует.

И Павел живо расстегнул свой нанковый сюртук, достал еще из кошелька самый крупный полтинник, и покусился было соблазнить Ивана Иваныча на взятку. Но приходский учитель, при виде полтинника, так замахал руками, как будто поплыл по реке.

– Что вы? что ты? как это можно!..

– Ну-с, извините: я, знаете, думал было тово… Впрочем, сделайте такую божескую милость, если только можно… Что же, ведь это, знаете, ничего…

– Ни, ни, ни, ни! – ответил приходский учитель решительно.

И Павел Кузьмич, с таким странным выражением спрятал обратно полтинник, как будто хотел выговорить: «Вот еще какие есть на вольном свете чудаки-чиновники: полтинников даже не берут!»

– Ну, так кланяйся же, брат Василий, в землю твоему учителю и проси их, чтоб они не оставили тебя – наставили уму-разуму; а то, видишь, братец, – мы с тобою еще дураки. – И Павел после того, так посунул сына своего в шею, что Вася невольно встал на карачки и представил пред Иваном Иванычем кланяющегося в землю ученика. Вставая, он подшаркнул учителю своему ножкой.

Как хотите, так судите, а хлеб, величиною с мельничный жернов, и сто одно яйцо все-таки сделали свое: Иван Иваныч посадил Васю на первую скамейку, потому будто бы, что он маленький, и напереди его виднее. Затем ласково поглаживая широкою ладонью по голове, вовсе не сердито спросил:

– Ну, молодец, а как твоя фамилия?

Вася посмотрел в глаза учителю и решительно ничего ни ответил, потому что вовсе не понял, о чем его спрашивали.

– Ты чей? фамилия как твоя? понимаешь?

– Я – Людоедовский.

– Экой ты, братец, бестолковый. Людоедов – это барин твой, – так ведь? – ну, так значит это барская фамилия, – а твоя-то как? – Ты ведь крепостной?

«Как крепостной? – подумал Вася. Что же я за крепостной? я и крепости никогда не видывал, – значит, не крепостной», – и затем, долго не думая, Вася решительно ответил: «нет».

– Как «нет?» да что ты, братец? Разве он выкуплен на волю? – спросил Иван Иваныч отца.

– Никак нет-с, батюшка Иван Иваныч, это он, так по глупости сболтнул: мал, знаете, глуп еще, так ничего не понимает-с. Нет-с, он крепостной. Что ты болтаешь пустяки-то! – прицыкнул Павел на сына.

«Вот тебе раз! – подумал оробевший Вася. – Верно крепостной-то здесь не это значит? – ничего не понимаю…» И глаза Васи сверкнули слезой.

– Ну, то-то же, братец, надобно понимать, – добавил ласково наставник.

– Есть, что ли, у него своя-то какая-нибудь фамилия? – допрашивал учитель Павла Кузьмича, стоящего с руками, завернутыми до привычке назад, и внимательно наклоненного вперед.

– Как же-с, батюшка, Иван Иваныч-с, есть у него и своя-с: оно, фамилия не фамилия, а так знаете – прозвище наше, – батюшку еще моего так прозвали на деревне…

Павел приостановился, кашлянул в горсть, и как будто запинаясь через большой порог, выговорил негромко:

– «Оглашенный».

«Ах! – подумал Вася. – Это еще что за штука? я в первый раз в жизни, что я такой…»

Наставник глубоко задумался над дедовской фамилией Васи, и вздохнувши сказал: «ну, нет: эта фамилия здесь не годится, – я его так не запишу».

Павел оторопел.

– Да оно, знаете, батюшка Иван Иваныч, покойник родитель мой, старостой был в бариновой-то вотчине: ну, оно, знаете, примерно, погонит иной раз мужичков на барщину, а они ведь у нас – известное дело – православный народец: иной, знаете, этак позаленится около печи теплой, а иной, и так просто около дому со скотинкой позастряется… Ну, он, покойник – не тем будь помянут – царство ему небесное – ни выдержит, бывало, и закричит на них в ину веру: «Ах, вы, говорит, оглашенные этакие!» И не то, чтобы, знаете, в брань это у него выходило, или ругал он их, а там уж прибауточка у него была такая; – ну, а мужик наш – вы сами знаете – дурак, оно известное дело оглашенный да оглашенный, так и пошло оно по деревне, а потом взяли, да его же и прозвали «Оглашенных». Так вот оно, знаете, и осталось в те поры за всей нашей семьей! А теперь вон уж и на базар не дадут выйти, – так всякий и кричит: «здорово, Оглашенный!» Вот она прибауточка-то какова! – добавил Павел грустно.

– Ну, да там прибауточка это или сказка – для меня это все равно, а записать его так в училище все-таки нельзя. Ты согласись? На деревне-то оно ничего, – все можно: там, пожалуй, иного и так прозовут, что просто только ну-ну… (Павел улыбнулся) ну, а здесь, батюшка, не деревня, здесь этим не шутят, здесь требуется, чтобы все было поприличнее. А тут, какое приличие, когда я при всех закричу на него: «Эй, оглашенный!» – да это, пожалуй, и ученишки-то нахохочутся надо мной, не только посторонние посетители. Ведь здесь училище публичное: сюда мало ли кто заходит; сюда вон иногда тоже и директор заезжает. Положим, оно хоша в год раз заглянет, да ведь дело-то на лицо. Что же, мне под стол, что ли, тогда спрятать его от начальства-то? А вдруг, не ровен час, директор-то спросить: «как, дескать, вот этому фамилия?» – что же я тогда столбом должен, что ли, молчать перед начальником? или вдруг сказать: это, дескать, у меня Намеков, или Будилов прозывается, когда по списку он же у меня записан «Оглашенным». Это как? А вдруг он неравно, ни с того, ни с сего,