Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

под руку, и чувствовала себя безмерно счастливой. Всё складывалось как надо. Янсен победил на выборах, за окнами падал белый снег, устроенный отцом прием был великолепен и удался на славу, несмотря на отдельные приступы дурного вкуса в оформлении интерьера; в остальном всё было прекрасно. Она чувствовала тепло руки Бугатти, а прямо перед ней шли вереницей сенаторы с женами. Через несколько недель ей предстояло начать работу в Белом доме, и все мечты вдруг предстали перед ней сияющими, ясными и реальными.

— Прекрасный вечер, правда? — сказала она Бугатти. Затем они свернули за угол и из коридора вошли в переход, ведущий к конференц-залу. Она лишилась дара речи: весь проход был задрапирован звездно-полосатыми флагами, и все подняли головы, восторженно зашумев. Потом заговорил ее отец. Он был в смокинге и выглядел великолепно. Догги почти не слышала его слов — так она им гордилась. Всё было идеально. Затем отец кивнул в сторону Тоби О’Нила. Догги отчетливо помнила сковавшее ее чувство разочарования — и то, что Бугатти почувствовал то же самое. «Как отец мог поручить это маленькому ничтожному человечку?» — подумала она. Тоби выглядел жалко и неуместно: съежившийся, в слишком красной, слишком большой куртке и мешковатых брюках. Затем О’Нил послушно раскинул руки, чтобы агент Секретной службы мог его обыскать. На краткий миг ее удивило, что О’Нил сразу понял, чего от него хотят, но последующие события вытеснили эту мысль на задворки сознания.

Некоторое время она сидела на холодном стальном полу, кусая губу и пытаясь немного отмотать мысленную пленку назад.

Итак, в переход она вошла следом за сенаторами и их женами. Порядок определялся рангом: одни должны были идти впереди, другие — позади. Она зажмурилась еще сильнее, до боли, стараясь вспомнить больше.

Позади нее Стивен Ловелл шел с несколькими членами предвыборного штаба, но Томаса Сандерленда там не было — он занял место в самом начале процессии. Впереди шли ее отец и новоизбранный президент с супругой, следом за ними — Томас Сандерленд и двое телохранителей Кейна. Она точно знала, что Бен Кейн шел между президентом и Сандерлендом: Догги обратила на это внимание, когда агент Секретной службы вышел вперед, чтобы обыскать Тоби. Кейн тоже шагнул вперед на пару шагов — на удивление быстро, учитывая, что мгновением раньше он шел в нескольких метрах позади, рядом с Сандерлендом.

Почти все смотрели на огромную уродливую картину, когда Тоби открыл ее публике, но Догги не сводила глаз с самого Тоби. Он дернул за шнур и отступил на шаг к тому месту, где стоял Бен Кейн. Они оказались совсем рядом — это она видела. Томас Сандерленд стоял на цыпочках сразу за Беном Кейном, пытаясь заглянуть ему через плечо и рассмотреть, что изображено на картине.

Во всяком случае, тогда она так думала.

Затем толпа подалась вперед, и Догги потеряла Тоби из виду: вместе с людьми, стоявшими за ним, его оттеснили к стене. Она быстро взглянула на картину, затем — на отца. «Если бы он стоял рядом с Тоби, — подумала она, — то смог бы одернуть этого болвана, если тот вздумает разевать рот». Она поискала глазами отца и увидела его в паре метров впереди: он слушал, что шептала ему Мими Янсен, а затем скрылся за дверью, которая, как знала Догги, вела в кухоньку и буфетную позади конференц-зала.

Живот Догги снова заурчал. Она нахмурилась и прижала ладонь к середине живота, пока урчание не стихло. Ничто, совершенно ничто не должно было сейчас сбить ход ее мыслей. Этот момент нельзя было упустить.

Итак, по его собственным словам, ее отец вышел в кухоньку за стаканом воды для Мими Янсен. Тем самым стаканом, который позднее, по теории Бугатти, мог исчезнуть в кармане Бена Кейна или кого-нибудь другого. Догги не беспокоило, куда делась вода. Когда прогремел выстрел, по меньшей мере половина находившихся в помещении бросилась на пол. Если отец вернулся со стаканом и, потрясенный увиденным, выронил его, вода наверняка расплескалась по лежавшим людям. Одежда впитала бы ее. Стакан угодил бы в кого-нибудь из лежавших — возможно, в пышный наряд одной из сенаторских жен, — а затем спокойно скатился на пол. В суматохе, общей растерянности, криках раненых и охватившем всех ужасе никто ничего не заметил бы.

В секунду после выстрела она растерянно оглянулась и почувствовала боль Бугатти еще прежде, чем увидела всю эту кровь. Кровь, проступавшую на его рубашке; кровь, растекавшуюся под телом Мими Янсен; кровь, размазанную по стене за хрупким, изломанным телом О’Нила. Она склонилась над пулевой раной Бугатти. В отчаянии оглянулась и увидела ожесточенные лица Бена Кейна и Сандерленда, когда те добрались до умирающей Мими Янсен. Теперь помещение было заполнено живыми, бесформенными грудами одежды и конечностей, которые пытались отползти в укрытие. Она поискала отца и нашла его на корточках возле одного из раненых. На брюках у него темнели пятна, и тогда Догги решила, что это кровь. Теперь она знала: это была вода, и понять это следовало гораздо раньше. Она крепко зажмурилась и увидела, как Сандерленд наклоняется над агентами, закрывавшими президента. Растащив их в стороны, он зарычал на них. Его жидкие волосы торчали во все стороны, подкладка одного кармана была вывернута наружу, а по лицу одна за другой пробегали судороги.

Она услышала визг тормозов молоковоза, и ее понесло по полу. На мгновение Догги решила, что они приехали, но затем снова раздался прежний низкий рокот двигателя. Смахивая с бедра гипсовые осколки, она наткнулась пальцами на небольшой посторонний предмет и вздрогнула. Она выудила из кармана телефон, включила подсветку экрана и посветила на пол. Так и есть. Это была записка. Маленький клочок бумаги с длинным номером телефона, написанным аккуратным почерком Джона Бугатти семнадцать лет назад. Номер, который наверняка уже сто раз сменился, а если и нет, то эта находка могла оказаться запоздалой ровно на полчаса. Шум борьбы в эфире мобильной студии Тома Джампера не предвещал ничего хорошего.

На листке было написано просто: «Дядя Дэнни» и номер телефона. Всё точно так, как когда-то обещал Бугатти. Номер был вашингтонский, кто бы сомневался.

«Действуй, Догги, — приказала она себе. — Нельзя медлить. Набери номер, вдруг он работает. Вдруг удастся оставить сообщение для Бугатти. Вдруг с ним всё в порядке».

С бьющимся сердцем она набрала цифры и медленно поднесла трубку к уху — словно это могло уберечь ее от унылых коротких гудков, означающих, что номер больше не существует. Ведь глупо надеяться,