Фашизмы - Александр Александрович Генис

что манит моих московских гостей на Брайтон-Бич, где всё еще можно купить кепку-аэродром, ковер с лебедями и лифчик на четыре пуговицы.

Из объединенной, освобожденной и непростой Германии жизнь в ее восточной части представлялась дачной, чем и напоминала нашу эпоху застоя с его впавшим в кому бытом.

Собственно, так и прошла та мутная эпоха, когда всё было понарошку: никто не работал, никто не платил, никто не читал газет, никто не ждал перемен и никто в них не верил, надеясь отсидеться на даче. Утеплив ее и благоустроив, обсадив себя гвоздикой и укропом, граждане застоя не вмешивались в собственные дела, отпустив судьбу на произвол истории. Но если на даче жить слишком долго, перестаешь замечать, что она не отличается от барака.

Важно, конечно, что «Остальгия» — тоска по безвозвратно ушедшему прошлому. Выходцы из ГДР потому им и любуются, что оно, как комар в янтаре, уже не кусается.

Другой, вполне материальный памятник рухнувшему режиму застенчиво скрыт от постороннего взгляда. В бывшей ГДР, которая считалась самой читающей страной восточного блока, местные библиотеки вынуждены были избавиться от мертвого груза, который некогда выдавался за художественную литературу, но вряд ли ею был.

Боясь напомнить о прецеденте, новые власти собрали ставшие никому не нужными книги, свалили их в кучу и засыпали землей. Где-то к востоку от бывшей берлинской Стены так и стоит курган имени социалистического реализма.

Эзоп в шинели

Война как универсальная метафора

«Эзопов язык — это не прямой протест, но способ объединения слабых за спиной сильных. Его цель — не столько передать скрываемую информацию, сколько объединить людей, продемонстрировать солидарность, незаметно подмигнуть собеседнику, дав ему почувствовать, что он не один».

Александра Архипова. «Советские тайные языки».

Предисловие к книге Л. Лосева «Эзопов язык в русской литературе»

1

Война, которая еще недавно не требовала уточняющих определений, была таким могучим историческим катаклизмом, что могла служить универсальной метафорой для любых, не исключая самых рискованных, идей. На войну всё можно было списать, чтобы обмануть цензуру. Не то чтобы та не догадывалась, что, обличая фашизм, автор имеет в виду не только его. Но к ветеранам было труднее придраться. Война обеспечивала им хрупкую защиту, позволяющую сказать больше и смелее.

Военная тема поднимала не разрешенные другим авторам моральные проблемы, как это сделал Василь Быков в знаменитой повести «Сотников» (1969). Или снимать кино, в котором не всегда было место подвигу, как в картине Алексея Германа «Проверка на дорогах» (1971), где был незабываемый кадр: советские пленные на барже с названием «Александр Пушкин».

Опыт войны служил хлипкой броней даже в конфликте с вождем. Когда Хрущёв на встрече с творческой интеллигенцией в Манеже напал на Эрнста Неизвестного, единственно возможным ответом на брань были слова скульптора «Я фронтовик».

Это позволило Андрею Вознесенскому сделать Неизвестного героем стихов, где тот уже в мирное время продолжает войну за свободу — в эзоповом, естественно, пространстве.

В атаку взвод не поднять,

но сверху в радиосеть:

«В атаку — зовут — твою мать!»

И Эрнст отвечает: «Есть».

Но взводик твой землю ест.

Он доблестно недвижим.

Лейтенант Неизвестный Эрнст

идет

      наступать

                     один!

Уже школьником я понимал, о какой войне идет речь, и знал эти стихи наизусть, о чём даже успел рассказать в Нью-Йорке и автору, и его герою.

2

Могущество военной метафоры продемонстрировала неудачливая ласточка оттепели — поэма Твардовского «Тёркин на том свете». Написанная сразу после смерти Сталина, она показалась властям нестерпимо дерзкой. Стихи запретили, автора наказали, но Тёркин уцелел, если так можно выразиться о герое, попавшем в преисподнюю. В следующий раз поэма вынырнула на исходе хрущевской эпохи и произвела фурор.

Для начала Твардовский обрушивается на самый популярный и безопасный объект всей советской культуры — бюрократизм. Декада за декадой бюрократы отвечали за все кошмары системы. Как будто война, голод, террор, ГУЛАГ — это еще ничего, ибо хуже всего вечные «Прозаседавшиеся».

Больше других досталось тем критикам, что сидели у Твардовского на хвосте и норовили вцепиться в горло.

Этим членам всё известно,

Что в романе быть должно

И чему какое место

Наперед отведено.

Запутавшийся в загробных учреждениях, напоминавших коридоры власти еще недоступного Кафки, Тёркин теряет ориентацию и скучает по фронту с его недвусмысленной антитезой своих и чужих.

…Не понять — где фронт, где тыл.

В окруженье — в сорок первом —

Хоть какой, но выход был.

<…>

— Кто в иную пору прибыл,

Тот как хочешь, а по мне —

Был бы только этот выбор, —

Я б остался на войне.

Но постепенно Тёркин расходится, и в поле его зрения попадает уже куда более рискованная история. Вместе с Иваном Денисовичем он становится свидетелем и обличителем и сталинских преступлений, и самого Сталина.

Там — рядами по годам

Шли в строю незримом

Колыма и Магадан,

Воркута с Нарымом.

За черту из-за черты,

С разницею малой,

Область вечной мерзлоты

В вечность их списала.

Из-за проволоки той

Белой-поседелой —

С их особою статьей,

Приобщенной к делу…

Наконец, Твардовский в своей отнюдь не божественной комедии поднимается до самого верха (или низа) адской иерархии.

Кто, за что, по воле чьей —

Разберись, наука.

Ни оркестров, ни речей,

Вот уж где — ни звука…

Память, как ты ни горька,

Будь зарубкой на века!

<…>

Устроитель всех судеб,

Тою же порою

Он в Кремле при жизни склеп

Сам себе устроил.

Невдомек еще тебе,

Что живыми правит,

Но давно уж сам себе

Памятники ставит.

В конце поэмы — неизбежный хэппи-энд. Тёркин возвращается с того света.

В этот мир живых, где ныне

Нашу службу мы несем.

Только герой великой войны может и должен исправить то, что без него натворили.

Поэма про кстати ожившего ветерана внезапно понравилась Хрущёву, и ее напечатали в газете «Известия» 18 августа 1963 года. Ее публикацию вызвался осуществить Николай Лесючевский (директор издательства «Советский писатель»).