Фашизмы - Александр Александрович Генис

эмигрантский сюжет. Максим Максимович Исаев вынужденно, но добровольно живет на Западе и чувствует себя там уверенно. Он свой в Европе. Уютный пригородный дом, милый кабачок с крахмальными салфетками, остатки буржуазной роскоши, всё еще нетронутой войной.

Но главное, конечно, сам Штирлиц. Это образцовый герой русской литературы. Эмоционально ранимый интеллигент с мягкими манерами. Не поднимая голоса, он умеет убеждать в своей правоте и тех, кто с ним никак не хочет согласиться. Гибрид лучших чеховских персонажей с примесью Достоевского (немного Мышкина, но и не без великого инквизитора) и Толстого, как помнят все, кто видел Тихонова в роли Андрея Болконского. Помимо классиков в нём проступают и более поздние черты. Штирлиц — в тайной оппозиции к властям. Он им служит, но понарошку, как все мы в эти мутные годы.

Создав идеальный положительный образ, которых вечно не хватало советской культуре, авторы заставили нас забыть о единственном недостатке любимого миллионами героя: Штирлиц — штандартенфюрер СС.

6

На протяжении всех двенадцати серий нам не объяснили, что сделал Штирлиц такого, чтобы дорасти до звания полковника. Другим было бы страшно это представить, но сверхъестественное обаяние Тихонова, играющего гуманиста из СС, не позволяет об этом задуматься.

Взамен подробностей служебной карьеры нам представляют служебную характеристику, где высоко оценивается и нордический характер, и верность фюреру, и безжалостность к врагам режима, и отсутствие порочащих связей.

Другими словами, он и тут отличник — идеальный сотрудник секретных служб, вроде того, о ком писал Маяковский.

Юноше,

      обдумывающему

          житье,

решающему —

         сделать бы жизнь с кого,

скажу

      не задумываясь —

          «Делай ее

с товарища

      Дзержинского».

Противоречивость образа Штирлица заключается в том, что он, якобы работая на фашистов, апеллирует к вполне универсальной тоталитарной логике.

— Патриоты-государственники, — говорит Штирлиц доброму, но беспочвенному пацифисту пастору Шлагу, — знают, чего хочет народ, и эта правда стоит любых жертв.

Особенно в тот кризисный период, когда война за Германию столкнула — на что в фильме с провидческим чутьем указывает сам Гитлер — две непримиримые идеологические системы: демократический Запад и коммунистическую Россию.

Конечно, зритель знает, что Штирлиц только притворяется нацистом, что он овца в волчьей шкуре, что он верен свой жене и родине, куда без него улетели гуси. Но всё это не отменяет центральной условности сериала.

Рыцарь разведки, Штирлиц — герой без страха и упрека, обладающий неслыханными талантами вроде искусства писать левой рукой по-французски, мог проявить себя только за границей.

Штирлиц подарил своим поклонникам позитивный образ чекиста, востребованный в очень разных слоях общества, включая самые неожиданные.

В той самой беседе, где Бродский предлагал называть только что освобожденную от коммунистов Россию Штирлицем, он сказал нечто еще более диковинное.

— Главное, — разошелся классик, — нельзя упустить шанс использовать секретную полицию. До сих пор она защищала государство от личности. Теперь следует направить грандиозные материальные и людские ресурсы КГБ, или как там он теперь называется, на защиту личности от государства.

— Но ведь КГБ и есть государство, — рвалось из меня, но я промолчал, завороженный размахом мысли, граничащей, как мне и до сих пор кажется, с безумием.

Тем не менее «скромное», как каннибализм у Свифта, предложение Бродского не оставляет меня в покое, ибо в нём различима та подспудная мысль, что объясняет тотальную реанимацию слова и дела чекистов. Ведь они живы не только на Лубянке, но и в общественном сознании, где представляют силу могучую, опасную и амбивалентную — словно атомная энергия.

Возможно, именно это и имел в виду Бродский, считая необходимым сменить, как Штирлиц, знаки, чтобы чекисты стали «той силой, что вечно хочет зла, но совершает благо».

7

Ранний рассказ Виктора Пелевина «Оружие возмездия» (1990) возвращает войну туда, откуда она пришла, — в фашистскую Германию, которая часто служит автору полигоном для его игр с тоталитарной мифологией.

Действие разворачивается там же и тогда же, что и в «Семнадцати мгновениях весны». В конце начисто проигранной войны — последняя надежда нацистов: таинственное оружие возмездия. Оно настолько секретно, что говорить о нём можно только на магическом языке северных мифов.

«В вечерней радиопередаче сообщалось, что „огнеглазые Валькирии Рейха вот-вот обрушат на агрессора свое священное безумие“, ибо „меч Зигфрида уже занесен над потомками азиатских орд“».

В пандан этому наречию язык Сталина, который, отвечая американским союзникам, являет собой блатной заговор, обладающий, подсказывает автор, не меньшей мифотворческой силой, чем сбежавшие от Вагнера конструкции тевтонского эпоса.

«Сталин добавил, что, как считает советская сторона, если вместе прихват рисовали, то потом на вздержку брать в натуре западло, и что, когда он пыхтел на туруханской конторе, таких хавырок брали под красный галстук, и что он сам бы их чикнул, да неохота перо мокрить».

Природа оружия возмездия настолько расплывчата, что его существование представляется то призрачным, то нелепым, а то и просто невозможным. Но тут вступает генеральная идея всего Пелевина. Психические явления, утверждает он, меняют реальность уже оттого, что в них верит достаточное число убежденных мифом сторонников — или им же запуганных жертв.

У этой не слишком убедительной, но плодотворной для творчества концепции есть предшествующие Пелевину источники. Например, небольшая книга Карла-Густава Юнга о летающих тарелках (1959), в которой ученый настаивает на реальном существовании НЛО как материализации страхов человечества в разгар холодной войны.

«В угрожающей ситуации сегодняшнего мира, когда люди начинают понимать, что всё поставлено на карту, создающая проекции фантазия взлетает за пределы царства земных организаций и сил в небеса, в межзвездное пространство».

Для Пелевина тоже характерно представление о преобразовании психических явлений в артефакты того мира, который мы — но не он — считаем реальным. Это не только главный художественный прием писателя, но для него и неоспоримая, опирающаяся на буддизм истина. Она позволяет объяснить, как бредовые конспирологические теории наводят морок — воплощаются в жизнь и уродуют ее.

«Так, заговор, приписываемый „троцкистско-зиновьевскому блоку“, чего не отрицали даже его участники, был настолько же реален, насколько реальны были Магнитка и Соловки, и таковым его делала общая убежденность в его существовании. В конце концов, когда множество людей верят в реальность некоего объекта (или процесса), он начинает себя проявлять: в монастыре происходят религиозные чудеса, в обществе разгорается классовая борьба, в африканских деревнях в назначенный срок умирают прóклятые колдуном бедняги».

Именно это и произошло с фашистским оружием возмездия, вера в которое сумела произвести его на свет, чтобы отомстить победителям.

— Вся