Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики - Михаил Леонидович Хазин

хотелось бы оптимистам (в том числе потому, что доходы домохозяйств и государства приходится все больше и больше отдавать финансовому сектору, а не направлять на потребление), то возникает неприятная ситуация. В которой либо производители не могут вернуть кредиты, поскольку недополучают доходов, либо же возврат этих кредитов ведет к необходимости резко сокращать расходы, уменьшать зарплаты, урезать число рабочих мест. То есть начинается локальный спад.

Понятно, что это описание стандартных экономических циклов (которые, напомню, марксисты называют кризисами перепроизводства, поскольку в периоды падения темпов роста образуются явные товарные излишки, совокупный спрос падает) с точки зрения пульсации воспроизводственных контуров. Развивать дальше эту тему я (пока) не буду, поскольку после кризиса вновь наступает стадия роста. Если только…

Если только воспроизводственный контур не подошел к границам возможности своего развития и не может эти границы расширить. Фактически это означает, что эффективность некоторых отраслей (количество их все время будет увеличиваться) начинает падать. Экономическая политика (основанная на первых двух из описанных выше способов) может увеличить сроки выхода на эти критические моменты, однако рано или поздно это все равно произойдет. И никакие инвестиции не помогают, поскольку в полном соответствии с логикой Адама Смита резерв роста эффективности исчерпан.

Сказанное выше дает основания сделать принципиальный вывод. При капитализме кризисы бывают двух принципиально различающихся видов: циклические и некоторые другие кризисы, которые мы в рамках неокономики назвали кризисами падения эффективности капитала (в дальнейшем для краткости мы их будем называть ПЭК-кризисами).

Кризисы эти различаются принципиально. Циклические хорошо изучены, и главная их особенность состоит в том, что выход из них осуществляется в некотором смысле автоматически. Этот выход можно ускорить (за счет так называемой контрциклической политики) или замедлить, но он произойдет в любом случае, если, конечно, не делать чего-то запредельно вредного. При этом на растущей фазе цикла (т. е. когда темпы роста экономики положительные) инфляция растет, на падающей – явно проявляются дефляционные тенденции. А в том случае, когда на понижающей стадии цикла наступает (на какой-то срок, обычно используется период в два квартала) общий экономический спад, говорят о наступлении рецессии. Иными словами, рецессия – это циклический термин, применять его вне рамок соответствующей теории не совсем корректно.

Совсем другая ситуация с кризисами падения эффективности капитала. Прежде всего, поскольку они связаны с общими свойствами экономической системы, никакого автоматического выхода из них нет. Пока не будет предъявлен некоторый системный ресурс повышения спроса или уменьшения рисков, например – расширение рынков. Чуть позже, когда мы рассмотрим все эти кризисы (их было всего четыре в рамках капиталистической экономики, причем последний развивается в наше время, а еще один – в мировой системе социализма), мы увидим, какие ресурсы были использованы для выхода из них.

Кроме того, попытки стимулировать экономику стандартными контрциклическими методами (например, смягчением кредитно-денежной политики, т. е. снижением эффективной стоимости кредита) к результату в случае ПЭК-кризисов не приводят. Точнее, эффекты эти проявляются слабо (и чем глубже экономика входит в кризис, тем слабее), и они приводят лишь к замедлению темпов вхождения в кризис, а не к остановке самих кризисных процессов. Более того, ценой углубления самого кризиса. При этом возникают финансовые пузыри, которые на первом этапе создают иллюзии восстановления роста, а на втором обеспечивают резкое падение экономики.

В рамках кризисов падения эффективности капитала явно проявляются черты, не свойственные кризисам циклическим.

Так, во второй половине 70-х годов, как мы увидим дальше, во время третьего ПЭК-кризиса, когда власти США активно занимались эмиссией (поскольку нужно было любой ценой финансировать дефицит бюджета на фоне холодной войны), в стране возник совершенно неожиданный для специалистов экономикс (и по большому счету недопонятый ими до сих пор) эффект «стагфляции». Такое название получило сочетание высокой инфляции и экономического спада, которое совершенно нехарактерно для циклических кризисов. Во время двух первых ПЭК-кризисов (1907–1908 и 1930–1932 годы) такого эффекта не было: поскольку действовал «золотой стандарт» и не было массовой эмиссии, они протекали по чисто дефляционному сценарию. Зато в начале 70-х не было обвала финансовых пузырей.

Отметим, что современная статистика, которой свойственно все больше и больше использовать чисто виртуальные показатели (например, приписную ренту, гедонистические индексы или интеллектуальную собственность), часто задним числом переписывает экономические результаты. Например, кризис 70-х годов, который был практически непрерывным (в середине десятилетия темпы спада немножко ослабли, но в плюс экономика не вышла, это хорошо видно, например, по динамике средней заработной платы), сегодня представляется как последовательность двух близких рецессий, разделенных периодом пусть и небольшого, но роста.

Кстати, аналогичным образом ситуация проявилась в 30-е годы прошлого века. С точки зрения рассуждений предыдущей главы это понятно: экспертам по экономикс необходимо было доказать, что их теория, которая говорит о том, что «рецессия не может длиться больше чем…», адекватна реалиям. К сожалению, это очень усложняет процесс понимания реальных механизмов кризиса.

Даже в этой книге уже есть формальные противоречия, например, данные по сбережениям американских домохозяйств начала 2000-х годов (которые мы с Андреем Кобяковым использовали в книге «Закат империи доллара и конец Pax Americana», первое издание которой вышло в 2003 году), которые я повторил в соответствующих главах, современным данным не соответствуют. Это означает, формально, что их вообще нельзя сравнивать с современными, они получены по другим методикам. Но те, старые данные, несмотря на их фальсификации, все-таки сильно более адекватны реальности, чем нынешние.

Временны́е ряды данных после каждого пересмотра все менее и менее адекватны реальности, и делать на их основании более или менее серьезные выводы становится практически невозможно. Ответственным исследователям (безответственным, собственно, все равно) приходится применять очень сложные рассуждения, направленные на восстановление реальной картины событий. Кстати, именно это является причиной того, что в рамках неокономики мы стараемся как можно реже использовать временные ряды для доказательства принципиальных выводов. Поскольку доказательством они сегодня могут быть весьма относительно.

В частности, многие эффекты, которые видны на графиках, построенных по данным 2000-х годов, сегодня на актуальных данных воспроизвести не получается. В памяти компьютера часть этих старых данных сохранилась, но апеллировать к ним на официальном уровне совершенно невозможно, что еще более усложняет работу любого экономического аналитика.

При этом нужно отдавать себе отчет в том, что структура экономики с 70-х годов прошлого века (не говоря уже о 30-х годах) сильно изменилась. И поэтому теоретически методики, конечно, нужно адаптировать к ситуации. Но применять сегодняшние методики, к тому же серьезно адаптированные для получения позитивных результатов, к ситуации 30-х годов как минимум не совсем корректно.

Возвращаясь к основной теме, отметим, что понимание того, что кризисы бывают двух типов, ставит очень серьезный методологический