Деньги- господа - Лев Фёдорович Стржижовский

дань моде, как и русские песни, книги, пластинки в сегодняшней ФРГ. Поэтому мы поначалу говорили только об общеизвестных фактах: СССР и Америка, соревнование двух стран, Америка и Европа. Высказывались общие оценки, из которых можно понять, что корпоранты разделяют точку зрения, не раз слышанную мною.

Советскому Союзу и США необходимо, по их мнению, как двум великим сверхдержавам, поделить между собой весь остальной мир, оставив Европу европейцам. Они, дескать, здесь сами разберутся.

Надо отметить две особенности рассуждений корпорантов. Они мало знают о Советском Союзе (еще меньше о нашей экономической системе), но прекрасно ориентируются в американском образе жизни: многие бывали в Штатах и восторгаются ими. Преклонение перед Америкой придает эмоциональность их рассуждениям, которые хотя и выглядят внешне безобидно, но далеко не так наивны, как кажется на первый взгляд. Европа для европейцев — эту же формулу отстаивает и Штраус. Расшифровывая еа в своей книге «Проект для Европы», он поясняет, что Европа для европейцев означает прежде всего Европу под эгидой ФРГ. Бурши — дети зажиточных классов. И их позиция в этом вопросе отражает мнение западногерманской буржуазии: опередив других в экономике, она требует для себя того же места и в политике. Словом, прежняя песня «Германия превыше всего» положена на новые ноты.

Чтобы покончить с официальной частью (а в тот вечер была еще и неофициальная), надо добавить, что корпоранты обсуждают откровенно политические проблемы лишь в своем тесном кругу, среди братьев по классу и сторонятся других студентов. Обычно они организуют закрытые серьезные дискуссии в своих Домах. Куда активнее (и это показал сегодняшний доклад) участвуют они в жизни высшей школы, в выборах в студенческие парламенты. Здесь их позиции консервативны и ограничены традиционными рамками «возможностей».

Казалось, что торжества закончились, однако компания и не думала расходиться. Во главе с сеньором все отправились в Дом цоллеров. (Я видел потом такие Дома корпорации во многих городах. При всем внешнем разнообразии они очень похожи: буфет, кегельбан, зал танцев, комната, нечто вроде читальни, обязательно номера, где приезжие бурши могут провести день-два). Мюнстерский Дом, старинный, витиеватый, набит цоллерскими реликвиями, безделушками, деревянными изделиями. Он немного тесноват и оккупирован по преимуществу старыми буршами. Здесь все чувствовали себя как дома. Исчезла церемонная дипломатическая вежливость, пропали нейтральные темы, и я уже стал не гостем, не «модным» русским, а русским среди западных немцев.

...Мы сидим втроем за столиком: фрейлен Эдит, Ганс-Иохим и я. Четвертое место было вакантным, и его по очереди занимали люди, желавшие поговорить «с этим русским». Не помню их имен (не записал в свое время), да, думаю, что это и не суть важно. Все они типичнейшие бурши и, судя по числу пряжек на поясе (обычай таков, что бурши обмениваются с товарищем в знак дружбы пряжкой с инициалами), уважаемые в своем кругу люди. Разговор шел о демократии, о послевоенной Европе и, естественно, о «судьбах Германии». Надо отдать должное, многие мои собеседники соглашались с тем, что запрет КПГ — нарушение демократии и партию следует восстановить в правах. (Другое дело, может ли официально корпорация подтвердить этот тезис в своих документах, выступить за разрешение КПГ.) Но теми же аргументами — нормами демократии западного общества — оправдывали они и существование неофашистской партии.

...Он пришел со своей кружкой пива и сел напротив меня. Молодой, но уже лысеющий человек, с цветной розеткой в петлице, с глазами, полными младенческой пустоты. Он заговорил о Германской Демократической Республике, выражаясь его языком, «зоне». (Мы так и толковали об одном и том же, но в разных выражениях.)

— Так дальше быть не может, — говорил он. — Германия должна быть объединена. Мое отечество разорвано. Представьте себе, если б Гитлер занял Россию до Урала, разорвав ее пополам...

Он громогласно обрушился на русских, обвинив их во всех бедах мифического «Германского государства». Разумеется, в границах 1937 года. Иначе он и не мыслит себе Германию. Мне вспомнилось наше хорошее народное выражение «залить зенки». Его «зенки» постепенно заливала ненависть, из них уходила младенческая пустота. Его взгляд был красноречивее всяких слов: как хотел бы он свести счеты с русскими. Стоило больших трудов сдерживаться и внешне спокойно объяснять ему, кто привел Германию к катастрофе. Аргументы действовали на него как мулета на быка. Розовое лицо с лишаями красноты надвинулось на меня, заслонив все вокруг. Это было слишком явно для окружающих. Его кто-то одернул, бросив что-то скороговоркой. Он залпом допил свою кружку и ушел, вызывающе усмехнувшись напоследок.

Говорить с другими после этой встречи было трудно. Поняли это и сами хозяева. Смешавшись, все поднялись из-за стола. Но у гардеробной нас перехватил старый цоллер, по его словам, только что вернувшийся из Москвы. Он был радостен, шумен и хвалил русских. Он жал мне руку, источал радушие и громогласно требовал пива. На его жилете в такт восклицаниям позвякивали пряжки тех же цветов, что у моего недавнего собеседника. Да, все цоллеры носят эти цвета...

Много раз потом мне приходилось встречаться с корпорантами в разных университетах и из разных буршеншафтов. (В ФРГ насчитывается более 150 корпораций.) Они не уклоняются от любых проблем, вежливо и непринужденно готовы «фехтовать» с вами, всегда держатся в определенных рамках. И каждый раз я невольно вспоминаю нашу первую откровенную встречу: сколь велика дистанция между тем, что вежливо говорят и что порой думают на самом деле эти люди.

ЗАТЯНУВШАЯСЯ БОЛЕЗНЬ

ровинциальный Мюнстер ложится спать рано. После десяти редко кого встретишь на улицах, а в одиннадцать вообще выключается свет, и город погружается во тьму. Лишь перезвон церквей (колокола бьют каждый час) оживляет мертвые кварталы. По нашим московским понятиям, наступает самое лучшее время для прогулок. Мой путь повторяется изо дня в день: от Коллегиум марианум через весь город до железнодорожного вокзала и обратно. Чтобы не заблудиться, я придерживаюсь постоянного маршрута. На этот раз неизменную тишину вдруг нарушает... мелодия «Интернационала». Ошибиться невозможно, еще и еще раз повторяется мотив. Его профессионально насвистывает высоченный парень, что идет впереди.

— Интернационал? — удивляюсь я вслух.

— Он самый, — оборачивается парень. — Пусть они слушают не только колокола. — Он царственно поводит вокруг рукой.

Интернационал звучит в моем сознании. После стольких месяцев чужой жизни, чужой речи, чужих