Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– Где, где, в Караганде. Руку-то ты себе на спуске у пещеры ободрал.

– Правильно, только ты меня не сбивай. Такой опытный таёжник, как Иван Збруев, да ещё и с присными, не ограничился бы одной базой у Копытовской заимки, значит были ещё места и схроны. Так вот, выходит, что «Коняевское зимовье» мы проморгали. Да и «друг» твой Фёдор Иванович стал кое-что дотумкивать только после моей статьи, а так, как самому ему было шастать по тайге не с руки.

– Почему не с руки, Гера?

– А вот чего не ведаю, того не ведаю. Может, он больной или на работе он у себя на «продоле» один всеми «делами» заправлял.

– Сказал тоже – больной. Поздоровее нас с тобой будет, отъелся на казённых харчах.

– На баланде-то?

– Не знаю, может для обслуги отдельно варят. В хозкоманде не состоял.

– Вот и я говорю – не знаю, а у самого Коняева не спросишь, мол, как ты думаешь, Фёдор Иванович, куда твои родичи накопленные ценности дели? Значит, время ещё есть. У тебя-то, Ветла, когда отпуск?

– Какой отпуск, Герман, ты что, офонарел, с меня ещё и подписку о невыезде не сняли.

– К лету снимут, сначала дослушай. Ты уходишь в отпуск, у преподов он длинный, тем более я вообще круглый год свободен. И мы ищем «Коняевское зимовье». Я ещё в архивах покопаюсь, а когда твоего Фёдора Ивановича пощупаю… считай, «коняевские пенсы» у нас в кармане.

– Ишь ты, какой Буратино нашёлся. Сам-то Коняев – тёртый калач, покруче «левашовских» охранников будет. Да и напарники его из горотдела хоть и молодые, но с оружием обращаться умеют, заодно и самбо профессионально владеют. Так что не убежишь и не спрячешься.

– А кто сказал, что мы прятаться будем? – Герман посмотрел в сторону редакции и резко поднялся. – Всё, расходимся. У тебя телефон мой есть?

– Да был где-то в бумагах, если найду.

– Отстал ты от жизни, Ветла. Уже и пэйджеры по боку. Люди на сотовую связь переходят. Так что осовременивайся.

Лиха беда – начало

Наученные горьким опытом два искателя приключений снаряжением и продуктами запаслись основательно. Ветлицкий едва ли не все свои учительские отпускные вложил в благое дело, а Старцев четверть библиотеки знакомому библиофилу заложил.

– Чуешь? – похвастался он другу, похлопывая по рюкзаку и откинув полу китайской куртки на синтепоне, показал такое, что Андрей только рот разинул от удивления:

– Да ты, старче, никак оружейный магазин ограбил?

– Ну, магазин не магазин, а кое-кого из друзей раскрутить пришлось. Да ты не боись, это у меня «травмат» и ракетница. Хочешь, тебе один ствол презентую, а то пояс оттягивает.

Ветлицкий с опаской покосился на травматический пистолет и взял ракетницу.

– Из ракетницы мы палили, когда ещё в этнографической экспедиции были на третьем курсе.

– Ну, слава богу, хоть здесь от тебя ощутимая польза, Ветла. А всё мои старания: лопатки сапёрные достал и топор пожарный. Ты-то хоть компас прихватил?

– А зачем компас, если маршрут неизвестен? По солнцу будем ориентироваться. Я когда географа замещал, мы как раз подобную тему проходили.

Старцев с сожалением посмотрел на такого продвинутого напарника.

– Тему они проходили… Ох, не смеши ты меня, Ветла, ладно? Я вот ещё кальку снял с карты тех мест, куда идём, так что не будем, как слепые котята, по тайге тыкаться.

– Ты же сказал, что мы в тайгу на сей раз не пойдём.

– Ага, татарские курганы в Койбальской степи раскапывать будем. Их уже до нас на три ряда раскрыли и не то что золото древних алыпов, даже черепки все пронумеровали и по музейным коллекциям растащили. В общем кончаем трепаться, но компас остаётся на твоей совести. Тему они, видите ли, проходили, в пятом классе…

– Не все же такие продвинутые скалолазы, как ты, Гера. Рука-то действует?

– Рука – это та рука, у кого надо рука. По крайней мере на пишущей машинке исправно стучит всеми пятью пальцами.

Старцев покрутил широко растопыренной пятернёй в воздухе и весело заржал:

– А вот когда выйдем на коняевское золотишко, тогда пусть он попробует из этой руки хоть один царский червонец выцарапать. Пусть попытается, это ему не у себя на «киче» беспредельничать. Небось натерпелся ты, Ветла, от этого пережитка социализма? Да вижу, что натерпелся, ишь как поджилки затряслись, глазёнки забегали.

– Посмотрел бы я на тебя, Гера, такого храброго, когда на третьем «продоле» под началом Ивановича очутился.

– А-а, пуганая ворона и куста боится. Хватит трепаться, до Ефимкино на автобусе доедем, а там рюкзаки за плечи – и вперёд, да не просто вперёд, а вперёд и с песней. Усёк?

На автовокзале было полно народу, и нужный нашим «туристам» маршрут по наполняемости не выдерживал никакой критики. Уже выезжали с посадочной площадки, когда Ветлицкий саданул со всей силы товарища под бок.

– Смотри, Гера, вон справа мужик, у тумбы с расписанием движения транспорта, стоит. Да не у той тумбы, а у другой, в защитной форме.

– Никакого я мужика не вижу, бабёнку пьяненькую заметил, а мужика – нет.

– Эх, разиня, бабу заметил, а мужчину – нет. Сдаётся мне, что это наш Фёдор Иванович был. Вот мы и вляпались. Ещё никуда не уехали, а нас уже срисовали.

Герман протолкался к заднему стеклу, но автобус уже свернул на главную улицу, и водитель поддал газу.

В пригороде, у дач, пассажиры стали массово покидать автобус, и появились свободные места. Наши поисковики расположились рядом и только тогда стали горячо обсуждать, сумел ли их Иванович заметить с полной походной выкладкой или нет? У Германа ещё и двухместная палатка была принайтована к рюкзаку.

– Я же говорю, Ветла, что пуганая ворона куста боится. Может, это вовсе и не твой Иванович был. Чего со страху не привидится.

– Скажи ещё, что у страха глаза велики.

– И скажу… – Герман пустился в рассуждения, что когда он бегал от законной жены по своим шустрым бабёнкам, то ему тоже на каждом шагу казалось, что его благоверная мелькает.

– Да-да, кто про что, а вшивый знаешь, про что?

– Знаю, ты смотри, Ветла, чтобы нужный сворот не проморгали, а то будем из райцентра лишних десять километров по бездорожью топать.

– Ты у нас, Герман, за топографию отвечаешь, так что веди, Сусанин.

– Почему это я Сусанин?

– А кто же, Сусанин и есть. Ведь вывел вместо Июса на Шошу, или память начисто отшибло, пока на