Урманов дар - Женя Гравис

– Шутка хороша, – через силу улыбнулась Ульянка. – Простите, подружки, я о своем задумалась. Емелька болеет второй день, лихорадит его.

– Травки Ханифины давали? – спросила Милка. Девять ее младших братьев и сестер болели постоянно.

– Давали. Да что-то не очень помогают.

– Значит так, – деловито кивнула Милка. – Ты возьми ткани красной лоскут, пусть Емелька туда высморкается. Ткань оберни вокруг гвоздя, найди сухое дерево и вставь туда гвоздь. И заговор скажи: «Не гвоздь затыкаю, а болезнь припираю. Как этому гвоздю никуда не пригодиться, так и хвори боле не литься. Будьте эти слова все крепки и лепки, крепче крепкого камня, тверже твердого железа. Всем словам моим ключ и замок, отныне и во веки веков!». Не запомнишь – я тебе дам потом бумажку, у меня записано. Как есть помогает!

– А можно просто свечку святому Пантелеймону поставить, – возразила Веська.

– Гвоздь – он безотказный. Чудодейственный. Я уже сколько раз так делала.

– А все одно твои младшие что ни день, то в соплях, – скривилась Аленка. – Нашли тему, тоже мне. Вот батюшка мне обещался канитель серебряную привезти на свадебный наряд. Шелком-то да бисером мы с матушкой сарафан уже начали вышивать. А душегрею хочу с серебряным шитьем.

– Ой, красота, поди, будет, – мечтательно протянула Любава.

– Будет, – ответила Аленка. – Орепеи* вышью, лебедей…

– На свадьбу-то лучше соколов и голубиц, – засомневалась Веська.

– А, может, и их, – согласилась Аленка. – Матушка подскажет, она лучше знает. Ох, девочки, свадьба эта… Страшно-то как и сердце замирает от счастья.

Аленка, улыбаясь, приложила ладони к щекам. И вдруг изменилась лицом. Нахмурилась. Ощупала левую мочку уха. Потом правую. И севшим голосом прошептала:

– Серьга. Пропала.

– Как пропала? – удивились девушки.

– Нету ее. Вот, смотрите! – Аленка выставила вперед правое ухо с лазоревым цветком в мочке. А потом левое – без ничего.

– Да что тут усмотришь, стемнело уже. Упала поди под лавку.

– Так ищите быстро! Меня батюшка за серьгу убьет!

И Аленка первой, задрав подол, полезла вниз, шаря руками в траве. Девчонки опустились рядом.

– Да что же это… Не видно ни зги. Хоть бы огня сюда, – Аленка причитала, щупала землю и рвала сухие былинки.

– Да нет тут ничего, – Любава поднялась, тяжело охая. – Может, ты ее раньше обронила?

– Две их было, как из дома вышла. И сюда пришла с двумя!

– Ничего мы тут в темноте не найдем, – Веська тоже поднялась, отряхивая юбки. – с утра надо смотреть, когда рассветет.

– До утра ее умыкнут уже! – в Аленкином голосе прорезалась паника. – И как мне домой возвращаться?

– А ты и вторую спрячь, – предложила Ульянка. – А потом придумаешь что-нибудь. Сама же говорила – батюшка у тебя добрый, сильно ругать не будет. А жених, глядишь, другие серьги подарит.

Даже в сумраке глаза у Аленки сверкнули очень нехорошо.

– Ишь, умная выискалась. Другие. У тебя-то поди и одной пары не наберется.

Аленка с размаха села на лавку и вдруг снова подскочила как ужаленная. Резко повернулась назад. Там ползала в траве молчаливая Райка, про которую в этой суматохе все почти забыли.

– Раиска!

– Я тут, ищу, – отозвалась она, – ничего не нашла пока.

– А ну-ка поди сюда, – сказала Аленка тоном, который не предвещал ничего хорошего.

Райка подошла, отряхивая испачканные землей руки.

– Ты мне косу плела! Ручонки-то ловкие. А ну выворачивай карман!

– Алена, да ты что? – ахнула Раиска. – Воровать грех! Так батюшка говорит.

– Вот и показывай, если не крала! Да что с тобой говорить…

Аленка залезла в Райкин лакомник и вытащила оттуда несколько мелких сухариков и позеленевшую медную монетку. Со злостью бросила на землю.

– Куда дела, отвечай! В юбки спрятала?

Райка стояла молча, и по щекам ее катились крупные, с горошину, слезы.

– Алена, окстись, – вмешалась Веська. – Ну, куда бы она спрятала? В траве где-то затерялась твоя сережка, завтра отыщем.

– А ты с ней в сговоре, да? – хищно повернулась Аленка. – Обе спелись.

– Тебе солнцем что ли голову напекло, – усмехнулась Веська и протянула свой лакомник. – На, проверь. Мне не жалко.

В кармане у Веськи нашлась лишь горсть орехов. У Милки лакомник оказался пуст, да еще и с дырой. У Ульянки обнаружились сушеные яблоки. А в Любавин Аленка залезла и сразу скривилась, вытащив обратно липкие пальцы, испачканные в меду. Вытерла об Любавин подол.

– Вот видишь, – вынесла вердикт Веська. – Никто тут не сговаривался. Охолони.

– Я еще у Райки под юбками не проверила. Она это. Больше некому.

Раиска на это заявление даже не охнула, а лишь еще больше залилась слезами. Молча, понуро, принимая неизбежное – как старая собака, которую хозяин идет топить, ибо толку от нее теперь никакого.

Паники и визга в Аленкином голосе уже не было – они уступили место какой-то расчетливой злости и решимости. Ульянка вздохнула. Если Алена в чем-то убеждена, спорить с ней – себе дороже.

Под юбками у Райки серьги тоже не нашлось.

Расходились подружки молча и угрюмо, даже не попрощавшись.

* * *

Утро выдалось серое, хмурое, маревное. Такое не в разгар лета, а поздней осенью случается. Ульянка позволила себе поваляться лишь совсем немного и, зевая, принялась за привычные дела.

Хороший оберег бабка Ханифа дала. Никаких нежданных цветов на подоконнике. Или так Ульянкины подношения работают? Осталось третье – и все. И она пока не придумала, что преподнести напоследок.

Потом. До вечера времени еще много.

Ульянка открыла дверь в хлев, привычным движением подтянула к себе низкую скамеечку, подставила ведро, уткнулась лбом в теплый коровий бок… Руки двигались сами, выполняя повседневную, размеренную работу. Звонко била молочная струя, ударяя в жестяное дно. Ульянка даже почти задремала, когда нос вдруг учуял запах – гнилой и приторный. Чуждый. Плохой.

Ульянка принюхалась, помотала головой. Нет, пахло не скотиной и не прелой соломой. Воняло тухлым. Из ведра. Она вытащила его на свет и обомлела.

Молоко в ведре было черное – как смола. И пахло от него мертвечиной. И руки, и подол тоже были забрызганы темным. Ульянка в ужасе смотрела на свои пальцы, боясь пошевелиться. «Мамочки, что же это за напасть», – успела подумать она.

Корова Малинка вдруг повернула голову и недовольно замычала. Правый глаз у нее вытек, а левый вздулся багровым шаром. С морды слезали лохмотья кожи, под которым виднелось зеленое мясо, а челюсти медленно двигались, пережевывая и выпуская на землю тягучую нитку черной слюны.

Ульянка набрала полную грудь воздуха, пронзительно завизжала…

…и опять проснулась.

Очнулась в холодном поту, дрожа под шерстяным одеялом на своей