Урманов дар - Женя Гравис

Так что Данька и буквы-то не все успел выучить, а те что успел – на лубках в слова не складывались. Зато картинки там были нарядные, цветные. И торговец Даньке по доброте объяснил, что был такой богатырь Илья Муромец, и боролся он с трехглавым змием, спасая прекрасную Василису. И одолел чудовище, а потом на красавице женился.

Очень Даньке эта сказка понравилась и часто снилась потом. Конечно, в роли богатыря был он сам, а на месте Василисы представлялась Аленка. И сны эти были такие чудесные, но совсем ненастоящие.

А теперь, выходит, сказка может стать былью. У Ильи Муромца конь был могучий, богатырский. У Даньки теперь тоже такой есть.

Он покосился на Тишку, который тихо брел, фыркая и отгоняя слепней. Нет, ну не этот, конечно. Тот, ночной. Ну, и чем Данька не богатырь с таким волшебным конем?

Оставалось только найти страшное чудовище. А с чудовищами в Кологреевке отродясь было не очень.

Змеи, конечно, водились. Но обычные, не трехглавые. Такую и мальчишка убить может.

Лет пять назад еще было дело – медведь-шатун по зиме к деревне вышел. Даже набедокурить не успел – только бабку Ханифу напугал. На ее крик мужики с кольями и вилами примчались, да и оприходовали зверя. Даже староста Всеволод Гордеич с ружьем добежать не успел.

Данька медвежью тушу после видел у Гордеича на дворе – худую, облезлую. Очень жалко зверя стало. А шкуру староста себе забрал, ею Аленка теперь ноги укрывает в зимней упряжке.

Нет, с чудовищами в деревне совсем плохо. Ну, не считать же чудищем лесного хозяина Урмана? Он, конечно, не человек, но и не зверь. И лес, и деревню оберегает. Хоть и нечисть, как поп говорит, но нужная и полезная. Или взять того же хлевника. Этот вредит иногда, но кто же в здравом уме пойдет скотного духа убивать? Его задобрить можно или договориться. Нет, хлевник тоже не годится.

Вот если бы на погосте мертвецы из могил повыползали… Данька подумал о таком и поежился. Погост он не любил, особенно после того, как батюшку схоронили. Мать тогда притащила его на кладбище, громко завывала при всех и царапала лицо. А потом толкнула Даньку к гробу, причитая: «Целуй, целуй батьку, сынок, последний раз его видишь!».

Данька посмотрел. И тут же заорал, вырвался и убежал. Потому что в гробу был совсем не батька, а кто-то страшный – желтый с синими губами.

Он весь день потом прятался за сараем у бабки Ханифы, а к ночи, заплаканный и голодный, все же вернулся домой, где немедленно отхватил хворостиной от матери. И не один раз. «На всю деревню, ирод, опозорил! На похоронах!» – причитала Бобриха, охаживая тощую Данькину задницу крепким прутом.

Задница потом болела сильно. А матушка ночью за баней выла – тихо, жалостливо. Думала, наверное, что он спит уже и не слышит. А Данька все слышал, но не подошел тогда утешить. И потом ни разу не напомнил ей об этом. Но на погост больше не ходил. Ни днем, ни тем более ночью. Нет уж. Пусть лучше трехглавый змий вдруг появится, чем ходячие мертвяки.

«А ведь матушке, наверное, тогда очень тяжело было», – подумал Данька. Остаться одной, без кормильца, с маленьким ребенком на руках. Староста, конечно, им помогал, чем мог, и соседи тоже… Но тягостно это. Может, потому у нее характер и испортился?

Данька попробовал вспомнить, какой была матушка до смерти отца, и понял, что не помнит почти ничего. Разве что звали тогда ее в деревне не Бобрихой, а теткой Марфой. Прозвище уже после появилось и приклеилось как банный лист. Она поначалу на него очень обижалась, не отзывалась даже. А потом то ли привыкла, то ли смирилась. А теперь даже с гордостью его носит. Знайте, мол, Бобриху из Кологреевки. Такой палец в рот не клади – откусит по локоть.

А теперь и Даньку вслед за матерью кличут «Бобрёнком». Каждый раз руки чешутся в морду заехать. Но тогда точно еще больше будут насмешничать. Что ж, видимо, придется ему как матушке смириться когда-нибудь с дурацким прозвищем…

Так нечаянно вспомнив детство и ничего и не придумав насчет подвига, он добрался до деревенского поля. Сенокосный луг был разделен на участки, и каждый житель знал свой. Бобрихинский кусочек был совсем небольшой и на самом краю – да еще и с большим оврагом. Так что мамка-Бобриха договорилась со старостой, что ей, вдовице, можно и остатки собрать с соседних. Чай не убудет. Всеволод Гордеич, скрипя зубами, согласился. От Бобрихи крику больше, если не уступишь.

А соседский участок был как раз его, старостин. Так что Данька не удивился, увидев на поле сразу три телеги и двух парней – Ярослава и Святослава – Аленкиных братьев.

– Что-то ты, Бобрёнок, припозднился! – крикнул один из них – рослый и кудрявый.

Никогда их Данька не различал. Вроде и не близнецы, разница в пару годов, а похожи как две капли воды.

Он молча достал вилы и начал сгребать загодя скошенную траву. Ну, что за место у них такое? Как назло вся поросль мелкая да приземистая. Почему у Гордеича трава растет высокая да сочная? Где справедливость? Рядом, лихо кидая огромные снопы и соревнуясь, кто дальше бросит, веселились Ярослав и Святослав. Перебрасывались не только сеном, но и шутками. Наверняка и про него, Даньку, шутили. Он не обращал внимания, занимаясь своим делом.

А через какое-то время, утомившись, обернулся и вдруг наткнулся взглядом на Аленку, которая принесла братьям обед. Какая же красивая все-таки. Данька исподлобья ее разглядывал, надеясь, что другие не заметят.

Сарафан красный надела. И руки у нее такие сдобные и мягкие. Наклонилась низко, молоко из кувшина наливая. И вышитая ткань так сверху натянулась, а под ней рубашка тонкая. Шнурок на завязке того и гляди лопнет. А из-под него серебряный крестик норовит выпрыгнуть – как раз из темной ложбинки между…

Данька сглотнул и отвернулся, неистово работая вилами.

Он твердо помнил, когда Аленка ему в сердце запала. Год назад. А ведь тоже на сенокосе дело было.

Жара тогда стояла большая, в поле почти все вышли и с утра, по росе, работали без продыха. Данька, хоть и крепкий, сильно утомился – до ломоты в спине и мозолей на руках, потому что старался от