Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

Почему-то Тельмуургин задерживается, не едет. Обещал ведь приехать. Не случилось бы чего. Может, нездоровится? Но Тельмуургин, когда Ринтелин видел его летом, не казался больным, наоборот, был свеж и бодр; говорили даже, что он, как и в молодые годы, не даёт своим жёнам скучать. Нет, наверное, не болезнь задержала его. Может, просто ждёт, когда успокоится море. Очень соскучился Ринтелин по своему старому другу, хотелось поскорее его увидеть. Хотелось устроить пир, повеселиться, вспомнить былое, просто посидеть рядом с человеком, которого давно не видел. «Хоть бы скорее приехал Тельмуургин. Уже никого видеть не могу – надоели», – думал Ринтелин. Ему представилось испуганное лицо молодой жены, покорно выслушивающей его разъярённые крики, вспомнилась вечно хмурая, с холодным смирением выполняющая все его прихоти, старшая жена, с которой уже давно не обсуждал насущные дела, как это частенько делал раньше, перед тем как лечь спать. И что же с ним произошло? Помнится, ещё совсем недавно, когда только-только привёз себе новую жену из далёкого стойбища, радовался жизни точно мальчишка. Но почему-то недолго. Наскучила, должно быть. Ыттынеут уже больше не влекла его к себе. И оттого, словно это она во всём виновата, он злился на неё. В последнее время он почти каждый день ругал Ыттынеут; даже старшей жене иной раз доставалось. Обе надоели, только и думают, как навредить ему. «Ну ничего, – старик нахмурил седые брови, – дождётесь ещё у меня!»

Подошёл Хегигиш, помог ему встать. Отмахнувшись от пурэла, Ринтелин, шаркая торбазами по мелким камушкам, побрёл до своей яранги, из которой уже подымался дым. Ветер пригибал его струи к земле и рвал их в сизые клочья. Хегигиш, грустно глянув на работающих мужчин, пожал худыми плечами и, неслышно ступая, пошёл за стариком.

Уже сидя в пологе, где суетливая жена успела проветрить и заново развести огонь, пожёвывая разогретую варёную оленину, Ринтелин продолжал хмуриться. Хегигиша заставил починять старую камлейку[21], которую уже давно собирался выбросить. Старик прислушался и удовлетворённо кивнул: за тонкой стенкой полога слышалось усердное пыхтение пурэла. А камлейку он всё равно выкинет или сожжёт. Раб должен знать своё место, он научит его покорности. Вот залатает он дыры на камлейке, принесёт Ринтелину, а тот посмотрит-посмотрит, да и кинет её в огонь. Вот потеха-то будет. Старик представил себе, как вытянется и без того длинное лицо Хегигиша, как потухнут его глаза, а он скажет ему: «Что? Зря трудился?» Ринтелин так живо представил себе всё это, что невольно заулыбался от удовольствия, но, заметив, что молодая жена удивлённо смотрит на него, опять помрачнел. В памяти всплыл расколотый горшок: его, конечно, жалко, но дело не только в этом. И зачем это Ыттынеут его поставила прямо на пути. Дурной это знак, нехороший. Хрупкая женщина опять вся съёжилась под его колючим взглядом.

Вошла старшая жена Тэмнэ, а за ней с шумом ворвались и дети: дочь-подросток и совсем ещё маленький сын, которого ему принесла Ыттынеут. Эх, старая даже не смотрит в его сторону, слишком много думает о себе. Ринтелин с досадой поскрёб ногтями ляжку.

Дети не унимались: возились, ползая по полу, продолжая начатую ещё на берегу игру. Даже хмурый вид отца их нисколько не смутил. Женщины подали им еду, но дети не спешили оставлять свою толкотню. Ринтелину пришлось прикрикнуть на них. «Ни от кого покоя нет», – покачал он седой головой.

Дождь разошёлся. Послышались голоса мужчин, потянувшихся к своим ярангам. Ринтелин услышал голос старшего сына: тот похвалялся своей удалью, проявленной на последней охоте на моржей. Почему-то стало обидно за сына: негоже человеку хвастаться. Ничего-то он ещё в жизни не понимает. Пусть жене своей рассказывает про свои подвиги; хорошо, что живут теперь отдельно, в своём собственном доме.

Ринтелин насытился, лёг на постель, уставившись в потолок, по которому барабанили частые капли. До слуха долетел звук шагов. Это Укукай явился – жених дочери. Склонившись, парень пролез в полог и стянул мокрую от дождя парку. Дочь Ринтелина Кейней торопливо взяла её и раскинула на шестах под сводчатым кровом. Укукай сел ближе к очагу, женщины предложили ему еду. Старик исподлобья наблюдал, как он учтиво поблагодарил Тэмнэ и Ыттынеут за проявленную заботу. Нет, так нельзя с женщинами обращаться, они от подобного обращения только наглее станут, зазнаются. Укукай, конечно, парень неплохой, трудолюбивый, смышлёный, хороший охотник, даром что сын вождя тундровых людей. Только молод ещё, безусый совсем. Плохо жизнь знает. Жаловаться – грех: породниться с его отцом было непросто, ведь их роды издавна воевали промеж собой, никак не могли одну дальнюю речку поделить, по которой проходит путь оленьих стад, потому долго договаривались Ринтелин и отец Укукая о свадьбе молодых, спорили, упирались каждый на своём, но в конце концов договорились, ведь каждый понимал, что старая вражда никому из них не нужна. Правда, за дочь свою Ринтелину пришлось многое отдать: когда отправится она со своим мужем в тундру, потянут собаки большие гарты, гружённые моржовыми клыками, шкурами и жиром. Зато, прежде чем это произойдёт, Укукай должен два года работать на старого отца своей невесты, чтобы отработать добро Ринтелина, которое он отправит тундровикам вместе с дочерью.

Укукай засмотрелся на пляшущий язычок пламени в жирнике; лицо его, с отвисшей губой, сделалось глупым, глаза вытаращены. Старик едва сдержал смех, притворился, что в горле першит. Ну и дурень! Юноша встрепенулся, обвёл окружающих задумчивым взглядом. Кейну смущённо опустила глаза, зарделась, а в глазах её жениха загорелись вожделенные огоньки. Старик недовольно хмыкнул: «Одно на уме, молодые…» Ему не хотелось смотреть на эту игру, и он отвернулся к стенке. Слышал, как Тэмнэ выходила в холодный чоттагин: видно, этого лентяя Хегигиша кормит, догадался Ринтелин. Не должно так делать: раб должен питаться объедками, а не тем, что вкушают его хозяева. Хотел высказать жене за непозволительную щедрость, но не стал – передумал. Ну её, всё равно не убедишь; опять окинет взглядом – точно холодной морской водой обольёт.

Он попытался уснуть, но не смог. Мешали всякие мысли и сочное чавканье у очага. Покрутился с боку на бок, и так и эдак, засопел и откинул ногой жаркое одеяло, на котором лежал.

– Что там, байдары-то починили? – спросил он, созерцая хлябавшую от сквозняка прокопчённую ровдужную стенку полога.

Укукай заелозил задом по шкурам, судорожно сглотнул недожёванное мясо. За стенкой покашлял Хегигиш.

– Да нет ещё, – пробормотал Укукай, поглядывая на нетерпеливо посапывающего тестя. – Дождь прогнал, все ушли…

– Доброму человеку