Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

времён; приглядывал за тем, как люди пользуются ивору и как исправно приносят жертвы – благословенные, увитые стружкой прутья-инау. Канчиоманте был знаком со всеми этими духами и «хозяевами»; часто сам ставил в их честь инау. И они, эти бестелесные существа, тоже знали юного охотника из селения людей. Знали – и помогали ему. В родном ивору, как говорил слепой Иштанай, человеку все духи помогают. Канчиоманте знал (по собственному опыту), что это чистая правда.

«Как далеко ты, земля моя, Айнумосири! Древняя благодатная родина предков – где ты? Почему не удержала, зачем позволила покинуть твои священные пределы в погоне за призрачными богатствами и славой? – часто сокрушался Канчиоманте, склоняя голову на грудь и вытирая рукавом мокрое от мелких капель дождя лицо. – Почему променял безмятежное спокойствие родового ивору на бесприютную бродячую жизнь торгового люда? Как же ты далека, страна отцов и дедов, Айнумосири!»

На следующий после удачной охоты Камуире-куру и Паныся день все пробудились поздно. Один за одним выходили из хижины и снова возвращались к наскоро зажжённому очагу. Было холодно. С моря наползал густой туман. Его языки проникали в ещё не протопленное ветхое жилище и оседали влажной изморозью на одежду и головы охотников. Человек-Инуит отчаянно кашлял, горлом у него шла кровь, тёмные сгустки скопились в уголках рта.

Камуире-куру, осмотрев больного, насупился и ничего не сказал. Разогрели еду, приготовили травяной отвар. Пока все остальные ели, дядя Канчиоманте напоил Человека-Инуита отваром, положив его голову себе на колено и вливая горячую жидкость в приоткрытый рот. Затем торговец сел у очага, но к еде не притронулся: понуро сидел, скрестив на груди руки и молча глядя на жёлтые языки пламени. Канчиоманте незаметно наблюдал за ним и недоброе предчувствие закралось в его сердце.

После еды они немного посидели возле огня, а потом Нибури-эку позвал Канчиоманте на охоту. Молодой охотник захватил с собой лук и копьё и, потуже подтянув вязки на обуви, вышел из хижины. Нибури-эку ещё одевался, и у Канчиоманте оставалось немного времени, чтобы обозреть окрестности.

Туман, всё ещё густой, под порывами ветра разбивался на отдельные струи, волочащиеся над землёй и морем, цеплялся за скалы прибрежных утёсов и заполнял низины. Пепельно-серый внизу, у самой земли, он постепенно светлел кверху, переходя в неясное золотое свечение. Канчиоманте улыбнулся: похоже было на то, что день будет погожим. Волны в бухте также присмирели, только от южного мыса доносился их мерный шум.

Из полуземлянки вывалился, как медведь из берлоги, Нибури-эку; тяжело распрямил могучие плечи, втянул носом свежий утренний воздух. Канчиоманте обернулся к нему. Нибури-эку широко зевнул, будто хотел заглотить сразу полнеба, и поморгал отёкшими глазами. Затем молча кивнул в сторону подымавшейся от берега равнины. Они быстро спустились с откоса и зашагали по покрытой кочками земле, обходя впадины, поросшие стелющимся ольховником. Когда они дошли уже до первой гряды, что отгораживала залив от тундры, их нагнал запыхавшийся Панысь. Камуире-куру, сообщил усиу, отослал его идти с ними. Нибури-эку тряхнул бородой, давая тем самым понять, что не против, и они продолжили путь. На ходу Панысь сообщил, что видел вчера большое оленье стадо немного к северу. Нибури-эку велел ему идти вперёд, чтобы указывать дорогу.

Туман, застилавший всё кругом, начал рассеиваться. Ветер рвал и уносил прочь его невесомые струи. Впереди забрезжил просвет; с неба на землю упало пятно яркого солнечного света – трава сразу сделалась огненной, влажные камни заблестели. А когда и над идущими охотниками засияло голубое небо и на их плечи легли тёплые лучи, стало и вовсе хорошо; охотники повеселели. Панысь вскидывал лицо к солнцу и щурился. Нибури-эку немного поворчал, советуя ему лучше смотреть под ноги, отыскивая оленьи следы, чем попусту глазеть на небо. «В небе олени не летают», – сказал бородач, сказал это наставительно и строго, но затем сам засмеялся. Засмеялись и Панысь, и Канчиоманте.

Вскоре совсем прояснилось. Открылись беспредельные дали, окаймлённые грядами пологих невысоких холмов. Воздух прогрелся и подрагивал, мешая высматривать добычу, потому как теперь, казалось, движется всё: и камни, и частая поросль мелких кустарников, и кочки. Но Панысь уверенно вёл их всё дальше. Они пересекли несколько заболоченных ложбинок (хорошо, что ноги не промочили – обувь была на рыбьей коже), перелезли через несколько глубоких, усыпанных щебнем проталин, обошли пару холмов. «Далеко ушли, – подумал Канчиоманте, – не заблудиться бы: здесь всё так похоже, нетрудно и заплутать». Он оглядывался по сторонам, стараясь отыскать что-либо примечательное, чтобы запомнить путь, но местность была однообразна и невыразительна. «И как только Панысю удаётся так уверенно передвигаться по этой равнине», – ещё раз удивился Канчиоманте, видя, как их провожатый, не сбавляя хода, без суеты, держит одному ему ведомое направление.

Они всё ближе подходили к невысокой холмистой гряде, за которой, как говорил Панысь, он видел оленей. Ещё сказал, что там протекает мелкая речка. Каждый взял в руки лук (Канчиоманте для удобства пришлось приторочить копьё к петлям на поясе) и одну стрелу: возможно, они скоро понадобятся. Каменистый склон осыпался, взбираться было утомительно.

На гребне они залегли и осторожно заглянули в раскрывшуюся внизу долину. Низина, по которой струилась прозрачная быстрая речка, была узкой; с двух сторон её стиснули крутые холмы. Основания склонов холмов, лежащих по другую сторону реки, были затянуты густым кустарником. На повороте долины, выше по течению речушки, к самой воде с двух сторон подходили скалы, почти отвесные утёсы, взобраться на которые даже человеку было непросто. Река под ними пенилась и бурлила. Вырвавшись на простор, поток стремительно уносился за крутую излучину, в обход лысого бугра.

Вдоль потока растянулось оленье стадо в три десятка голов. Животные медленно бродили по кочковатой земле, пощипывая траву и белый, как морская пена, мох, равномерно покачивая рогатыми головами. Здесь были одни самки с детёнышами. Олени были спокойны, что вселяло надежду на успешный исход охоты. Хотя они находились от затаившихся айну на расстоянии несколько большем полёта стрелы, но была возможность приблизиться к стаду поближе.

Нибури-эку дал знак, и охотники отползли немного назад. Но каждый уже приметил удобный спуск: противоположный склон гряды был испещрён оврагами и трещинами, по которым, соблюдая предосторожности, можно было без труда спуститься к реке. Наскоро оговорив некоторые мелочи, мужчины разошлись в разные стороны: Канчиоманте пошёл вправо, Нибури-эку – влево, а Панысь остался на месте.

Канчиоманте осторожно, укрываясь за выступом скалы, перевалил гребень и начал спускаться по неглубокой канавке в склоне, промытой талыми водами. Под ногами было много мелких камней, которые то и дело грозили с шумом обрушиться. Так что приходилось сдерживать непреодолимое желание поскорее добраться до берега реки и глядеть в оба, тщательно