Зов Айнумосири - Никита М. Тихомиров

Укукай ничего не ответил, только виновато опустил длинные, как у девушки, ресницы.

Весь остаток дня проворочался Риндылин на постели. Даже когда дождь кончился и Укукай с Хегигишем ушли вместе с другими мужчинами опять на берег (на этот раз пурэл испросил на то разрешения у хозяина), старик так и не встал. Выгнал дочь и сына на реку помогать Тэмнэ и Ыттынеут, а сам остался в яранге один. Вздыхал, печалился, ворочался, потел и много пил. Так и не удалось ему заснуть.

Вечером пошёл по пологому берегу к морю. Там уселся на выброшенную штормом лесину и долго смотрел на океан. Охотники, всё ещё занятые с байдарами, к нему не подходили, не тревожили. Слушая, как они тихо переговариваются и гремят камушками, переступая с места на место, он ощущал уютное удовлетворение: он любил, когда люди заняты полезным делом. В молодости, когда за главного – владельца байдар и угодий – был его отец, он и сам по многу времени отдавал починке лодок и снастей. То удел молодых. Теперь же он голова, ему не пристало ничего делать своими руками. Вспомнил про горшок, который опрокинул и разбил поутру: тут бы с шаманом поговорить, да только где его взять? В стойбище Тельмуургина есть один, да это далеко – не сходишь, когда потребуется. А тут ещё промысел в самом разгаре. Не случилось бы чего…

Часть вторая

1

Подолгу сиживая на берегу моря, когда иных дел у него не было, Канчиоманте мысленно возвращался к светлым дням своей беззаботной юности, проведённой в ивору[22] рода Косатки. Глядя на пенистые волны прибоя, отражающие тёмное небо, на скалистые, покрытые ржавым налётом лишайников берега, он со всей очевидностью начинал понимать, сколь велики отличия между этой бесплодной землёй и его далёкой— предалёкой родиной. Здесь всё было не так: холодные камни, ледяная вода; небо, даже если на нём и не было туч, тоже было каким-то низким; солнце не грело, на кустах не было листвы, трава была бурой. Может, тут и лета совсем не бывает, иногда думал молодой охотник, но припоминал рассказы Человека-Инуита, который рассказывал о больших весенних праздниках, что устраивают люди его племени, когда вся тундра покрывается цветами и травами. И всё же верилось в это с трудом. Особенно, когда он всматривался в пустынное однообразие каменных увалов и кочковатых низин. Неужели люди, живущие здесь, способны находить в себе силы, чтобы радоваться хоть чему-то? Ведь даже летом здесь не бывает жарко, да и само лето настолько коротко, что люди не успевают снять парку, как снова приходится её надевать. Земля холода и печали.

Нет, никогда Канчиоманте не понять того блеска в глазах Человека-Инуита, того восхищения, что излучало его лицо, той силы в голосе, когда он начинал рассказывать недоверчивым айну о суровой стране своего народа. По мнению айну, даже Цупка с её богатыми рыбой реками и озёрами, с её лесами и лугами, изобилующими дичью, представлялось краем малопригодным для счастливого существования (чего стоили одни только холодные затяжные зимы!). А Человек-Инуит с таким трепетом вещал им о какой-то дикой и неприветливой земле, где он родился и прожил почти всю жизнь, считая её самой что ни на есть лучшей. Нет, для настоящего айну не существует страны во всём свете лучшей и более желанной, чем щедрая и приветливая Айнумосири.

Лесистые долины, по которым, обгоняя друг дружку, мчатся говорливые потоки; крутобокие сопки, ощетинившиеся низкорослым редколесьем; обширные пустоши предгорий, поросшие мягким душистым травостоем и стлаником; скалистые утёсы и сползающие вниз гремящие осыпи; высокие, цепляющиеся за небо горы с усечёнными вершинами – вот они – заповедные родовые угодья. Здесь испокон веков жили и умирали люди рода Косатки. Густой, пахнущий пихтовой хвоей и цветущей пучкой воздух, солёный морской ветерок, подрагивающие в раскалённом мареве дали… Всё это было настолько привычным, неотъемлемой частью самой жизни, само собой разумеющимся и оттого малозначимым.

А как любил он, устроившись где-нибудь на бережке над рекой, слушать, как шумит ветер в склонившихся над водой ивах, примечать юркое движение подымающейся по перекатам рыбы, созерцать полёт ширококрылого орла в вышине. Эти ощущения сопровождали его везде и всюду, он не задумывался, что может случиться так, что всё это куда-то уйдёт, окажется недоступным.

Сколько раз за свою жизнь он проходил по котану, между рядами лёгких, крытых соломой и тонкоствольным бамбуком хижин, даже не думая задерживать на них свой взгляд: обычные дома – чего на них смотреть. А теперь, когда он сидел на берегу холодного чужого океана, ему казалось, что, окажись он сейчас на родном острове, в родном котане – обязательно бы встал посреди селения и долго-долго оглядывал незатейливые четырёхугольные постройки, поддавшись простому порыву видеть и ощущать вблизи что-то очень знакомое, но ставшее недосягаемым. Перед его мысленным взором возникала вереница приземистых хижин, вытянувшихся вдоль берега реки, с притулившимися тут же пу – свайными хранилищами для различных пожитков обитателей котана; площадки с воткнутыми в землю инау за каждым домом; хаотический частокол из жердей, соединённых перекладинами, на которых вялились целые косяки выловленной рыбы. Возле каждого дома привязано по нескольку собак, часть из которых беззаботно спит на ярком солнце, развалившись в пыли, в то время как другие лениво позёвывают и ловят пролетающих мимо жужжащих мух, звонко лязгая клыкастыми челюстями.

В такие погожие дни в котане обычно царит тишина и умиротворение. Мужчины покидают селение ещё на рассвете, снимают лодки с суши и, опустив на воду, отправляются на тюленьи лежбища или на птичьи базары, разбросанные по побережью острова. А старики, женщины и дети, проводив своих отцов и братьев на промысел, начинают собираться в лес: достают из хранилищ плетёные сумки и корзины, берут заострённые палки, которыми удобно рыхлить землю, собирают немного еды, чтобы было чем перекусить; затем, растянувшись в цепочку, уходят по узкой тропе, что вьётся между деревьями, поглубже в лес, где собирают плоды, ягоды и съедобные коренья до самого вечера. В котане остаются только самые старые – те, кому уже не под силу становятся длинные переходы по склонам холмов и махания вёслами от рассвета до самого заката солнца. В селении рода Косатки таких было всего двое: белобородый слепой старец Иштанай, у которого на одной руке нет ни одного пальца (отморозил во время зимнего бурана, когда по неосторожности охотился далеко в горах), да старая Тукура-мат, владеющая познаниями в целебных снадобьях и наговорах. Устроившись где-нибудь в тени ограды, которой было обнесено селение, или усевшись