Легионер - Гордон Догерти

Второе утро его свободы. Он вздрогнул и поежился от утреннего холода. Хотел зевнуть и потянуться, но тут заметил, что светловолосый парень, его сосед, сладко спит, привалившись к его плечу. Паво осторожно подвинулся — и выбрался наружу, чтобы размять затекшие ноги. С силой растер ладонями лицо, провел рукой по коротко остриженным накануне темным волосам...

Постель из сена и старых мешков была не самым удобным ложем, но он все равно спал сном младенца с тех самых пор, как они выехали из порта Томис. Это было немудрено — после выворачивавшего желудок путешествия морем из Константинополя. Паво осторожно потрогал черный кровоподтек на ребрах — прощальный привет от Фронто. Громила избил его на прощанье — пусть это было больно, но зато в последний раз, это обстоятельство не могло не греть душу.

— Премного благодарен! — хрипло буркнул он вознице, спрыгивая на землю.

Возница недоумевающее покосился на него и молча протянул руку. Паво никак не мог привыкнуть к мысли, что у него есть его собственные деньги, которыми он может распоряжаться. Он порылся в кошельке и выудил два фоллиса из тех десяти, что на прощанье нехотя отсыпал ему Тарквитий. Паво бросил монеты вознице, и тот, поймав их, равнодушно кивнул юноше, как кивнул бы любому гражданину или вольноотпущеннику. Это было странно и ново для Паво.

Повозка медленно тронулась с места. Светловолосый, еще не до конца проснувшись, поспешно выбрался из нее. Туника у него была грязная, на плече болталась драная котомка.

— Вот дьявол... Что это с ним? — сердито спросил светловолосый.

Паво пожал плечами и улыбнулся, а затем достал из своего узелка два вареных яйца, которые купил в Томисе. Очистив одно от скорлупы, Паво с удовольствием откусил половину белка и стал медленно жевать, разглядывая своего попутчика. Светловолосый, вероятно, был его ровесником. Волосы у него вились мелкими кольцами, глаза были изумрудно-зелеными, а щеки — розовыми и пухлыми, как у херувима. Однако усмешка у светловолосого была дерзкой, и это бросалось в глаза.

— Ну и хорошо, пусть катится! Надеюсь, он уедет достаточно далеко прежде, чем сообразит, что я вчера вечером сунул ему фальшивые монеты! — фыркнул светловолосый. — Сура. Децим Луний Сура, некоронованный царь Адрианополя идет на помощь римским легионам.

Он рассмеялся и протянул Паво руку.

— Я не хотел причинять тебе неудобства, но ты так крепко спал, когда я залез в эту колымагу... Так как тебя кличут?

— Нумерий Вителлий Паво — и я здесь... эээ... потому что Константинополь был не в силах вынести мое величие.

Шутка была так себе, но у Паво и в самом деле не было никакой истории, достойной внимания. Он пожал руку Суры.

— Хорошо! — Сура неуверенно кивнул и тут же выхватил второе яйцо из рук Паво. Прежде, чем тот успел возразить, некоронованный царь Адрианополя стремительно очистил трофей и впился в него белоснежными зубами.

— Надеюсь, ты готов к прогулке? — пробормотал он с полным ртом, тыча пальцем себе через плечо и указывая на бескрайнюю равнину, раскинувшуюся перед ними.

Паво отвел взгляд, не в силах сдержать улыбки. Потом он забрался на насыпь, тянущуюся вдоль дороги, и принялся осматриваться.

Река Данубий — Дунай — протекала в этих краях с запада на восток, неся свои волны к мерцающим водам Понта Эвксинского. По обоим берегам реки виднелись башни и стены города Дуросторума. В двенадцати стадиях от них, на равнине между дорогой и городом стоял каменный форт Одиннадцатого легиона Клавдия. Паво молча смотрел на непрерывный поток телег и повозок, тянущийся в обе стороны по дороге, ведущей к форту — легионерам везли вино и еду, а из форта увозили их жалование...

«Когда ты падешь под ударом меча, долг будет выполнен, а руки мои останутся чисты!»

Паво вздрогнул, вспомнив эти слова Тарквития.

Они шли по дороге, подтрунивая друг на другом и болтая; потом Сура вытащил из своей котомки сухарь, и они разделили его по-братски, запив водой из ручья. Однако чем ближе становился форт, тем меньше они разговаривали.

Иссеченный непогодой, заросший зеленым мхом, каменный великан господствовал в здешнем пейзаже. Паво покосился на фракийца — и от души позавидовал ему. На безмятежной физиономии Суры не было и тени страха. Паво же чувствовал, как волнение начинает грызть его изнутри. Службу в легионах официально преподносили как пример отличной карьеры, однако жестокие реалии военной жизни были таковы, что молодые люди готовы были искалечить сами себя, лишь бы не идти на военную службу. Было даже трудно поверить, что в книгах, которые читал Паво, рассказывалось о временах, когда армия была самой престижной службой после службы при дворе.

Конечно, Паво теперь был свободен — однако жизнь в легионах правильнее было бы назвать выживанием.

— Осторожнее! — завопил вдруг Сура, дергая Паво за руку и оттаскивая на обочину. Мимо них пронеслась открытая повозка. Возничий правил, стоя: высокий, выше любого римлянина, длинные светлые волосы развеваются на ветру. Юношей обдало градом песка и мелких камней из-под копыт и колес.

— Проклятые готы! — Сура сердито сплюнул. — Все никак не могут решить — торговать им с нами, или воевать. Помяни мое слово — как только мы заключим с ними мир, тут же придется от них защищаться. Говорят, здесь они повсюду.

Сура повернулся к Паво, и глаза его опасно заблестели.

— Да ты струсил!

— Нет, я...

Сура сухо улыбнулся и медленно кивнул. Потом смерил Паво взглядом с ног до головы и подбородком указал в сторону форта.

— Тут вот какое дело... Давай смотреть правде в глаза: ни один из нас не похож на легионера. Ты вот больше смахиваешь на олененка! — он засмеялся и легонько ткнул пальцем в разбитую коленку Паво. — Так что, если уж мы собираемся выжить на этой службе, нельзя позволить ветеранам издеваться над нами. Ты приглядываешь за моей задницей, а я за твоей, договорились?

Паво ощутил забытое чувство — впервые за много лет с ним кто-то говорил, как с другом. Там, на вилле Тарквития, у него когда-то тоже был друг, Кирос-Критянин. Он был лет на десять старше Паво. Кирос научил его играть в кости и делил с ним скудную пищу. Они вместе переносили горечь рабства и поддерживали друг друга. Это длилось много лет... а потом Тарквитий забил Кироса до смерти за кражу черствого хлеба из кладовой. Он бил его, пока кровь не хлынула из глаз и ушей