Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Разлука – тяжкое испытание, где бы ни страдал от нее, в Париже или в Версале.

– Я счастлив это слышать, благодарю вас, но…

– Но?..

– Доказательства?

– Ах боже мой! – воскликнула Жанна. – Что это за слово? Доказательства! Да в своем ли вы уме, монсеньор, если требуете у женщины доказательства ее ошибок?

– Я прошу не улику для суда, графиня, я прошу залог любви.

– Сдается мне, – изрекла графиня, окинув его высокопреосвященство ироническим взглядом, – что вы делаетесь весьма требовательным и, пожалуй, чересчур забывчивы.

– Да, знаю, что вы мне сейчас скажете; знаю, что я должен быть доволен сверх меры, что я удостоился великой чести. Но поставьте себя на мое место и загляните в свое сердце, графиня. Разве вы примирились бы с тем, что вас отшвырнули в сторону, после того как осыпали притворными милостями?

– Вы, кажется, сказали «притворными»? – насмешливо переспросила Жанна.

– О конечно, вам легко меня победить, графиня; разумеется, у меня нет никакого права жаловаться – и все же я жалуюсь.

– В таком случае, монсеньор, я не могу отвечать за ваше недовольство, если оно беспричинно или его причины легковесны.

– Графиня, вы ко мне жестоки.

– Монсеньор, я развиваю вашу же мысль. Вы сами затеяли этот спор.

– Вместо того чтобы корить меня за мои сумасбродства, выскажите мне то, что думаете; вместо того чтобы мучить меня – помогите.

– Но я полагаю, что делать нечего; я не в силах вам помочь.

– Вы полагаете, что делать нечего? – переспросил кардинал, подчеркивая каждое слово.

– Нечего.

– Ну что ж, сударыня, – вспылил г-н де Роган, – может быть, другие скажут мне не то, что вы.

– Увы, монсеньор, вот вы уже и рассердились, и мы с вами перестали понимать друг друга. Простите, ваше высокопреосвященство, что я обращаю на это ваше внимание.

– Да, я рассердился. Но меня довела до этого ваша черствость, графиня.

– Однако вы не подозреваете меня в измене?

– Нет, нисколько! Если вы более не служите мне, то лишь потому, что это не в ваших силах, мне это понятно.

– Здесь вы правы; так за что же сердиться?

– За то, что вы не хотите открыть мне всю правду, сударыня.

– Правду! Я сказала вам то, что знаю сама.

– Вы не сказали мне, что королева вероломна, что она кокетка, что сперва она добивается от людей поклонения, а потом ввергает их в отчаяние.

Жанна изумленно взглянула на него.

– Объяснитесь! – потребовала она, дрожа не от страха, а от радости.

В самом деле, ревность кардинала показалась ей счастливым выходом из положения: другого такого случая могло не представиться.

– Признайтесь, – продолжал кардинал, в ослеплении страсти утративший всякую рассудительность, – признайтесь, умоляю вас, что королева отказывается меня видеть.

– Я этого не говорю, монсеньор.

– Признайтесь: она хочет устранить меня, пусть не навсегда – я еще надеюсь, что это не так, – но на время, чтобы не беспокоить другого возлюбленного, которому моя настойчивость могла бы открыть глаза.

– Ах, монсеньор! – воскликнула Жанна таким неподражаемо медовым голосом, что одно это могло навести на любые подозрения.

– Послушайте, – продолжал г-н де Роган, – во время последней встречи с ее величеством мне показалось, что в зарослях кто-то ходит.

– Безумие!

– И я выскажу вам все свои подозрения.

– Ни слова больше, монсеньор, вы оскорбляете королеву; допустим даже, что она, к своему несчастью, вынуждена опасаться слежки со стороны бывшего своего любовника, во что я не верю, – неужто вы будете настолько несправедливы, что попрекнете ее былым заблуждением, от которого она отказалась ради вас.

– Былым! Былым! Может, оно и былое, но что толку, графиня, если былое продолжается поныне и грозит превратиться в грядущее.

– Фи, монсеньор, вы говорите со мной как с барышником, на которого падает подозрение в нечестной сделке. Ваши догадки, монсеньор, настолько оскорбительны для королевы, что бросают тень и на меня.

– Тогда, графиня, докажите мне…

– Ах, монсеньор, если вы повторите это слово, я приму оскорбление на свой счет.

– Ради бога! Питает она ко мне хоть каплю любви?

– Да ведь это так просто узнать, монсеньор, – возразила Жанна, указывая кардиналу на стол с письменными принадлежностями. – Сядьте и спросите это у нее самой.

Кардинал в восторге схватил Жанну за руку.

– Вы передадите ей письмо? – спросил он.

– Кто же за это возьмется, если не я?

– И вы… обещаете, что она ответит?

– Если вы не получите ответа, откуда вам будет знать, что делать дальше?

– О, в добрый час! Вот теперь я вас люблю, графиня.

– Не правда ли? – отозвалась она с лукавой улыбкой.

Он сел, взял перо и начал писать. У г-на де Рогана было и красноречие, и легкость стиля, и все же он изорвал два листа, прежде чем остался доволен написанным.

– Если так пойдет и дальше, – заметила Жанна, – вы никогда не закончите.

– Видите ли, графиня, я опасаюсь переполняющей меня нежности – как бы она не утомила королеву.

– Ну, – с иронией в голосе возразила Жанна, – если вы напишете со своей дипломатичностью, то и ответ получите уклончивый. Дело ваше.

– Да, правда: вы истинная женщина, вы наделены и умом, и сердцем. Погодите, графиня, к чему нам скрытничать с вами – вы ведь и так знаете нашу тайну?

– В самом деле, – улыбнулась она, – какие уж тут секреты.

– Читайте поверх моего плеча; я буду писать, а вы сразу читайте; поймите, у меня горит сердце, и перо вот-вот прожжет бумагу.

Кардинал принялся писать, и из-под его пера вышло такое пламенное и сумасбродное послание, изобилующее любовными упреками и опасными признаниями, что Жанна, читавшая слово за словом, сказала себе, когда он закончил и поставил подпись: «Я не отважилась бы продиктовать ему то, что он написал».

Кардинал перечел и спросил Жанну:

– Так будет хорошо?

– Если она любит вас, – отвечала предательница, – завтра вы об этом узнаете, а теперь успокойтесь.

– Да, я успокоюсь – до завтра.

– Большего я и не прошу, монсеньор.

Она взяла запечатанное письмо, позволила монсеньору расцеловать себя в оба глаза и к вечеру вернулась домой.

Дома она разделась, освежилась и стала размышлять.

Дела шли именно так, как она наметила.

Еще два шага, и она у цели.

Кто из двоих мог оказаться для нее лучшим прикрытием – королева или кардинал?

После сегодняшнего письма кардинал не посмеет обвинить графиню де Ламотт, когда она рано или поздно заставит его уплатить за ожерелье.

Если допустить, что кардинал с королевой встретятся и объяснятся, – разве они посмеют погубить графиню де Ламотт, обладательницу столь постыдной тайны?

Королева смолчит и решит, что кардинал ее ненавидит, кардинал подумает, что королева кокетничает, но, если даже дело дойдет до объяснения, они будут вести разговор при закрытых дверях, и, если подозрение коснется графини де Ламотт, она под этим предлогом тут же удалится за границу и обратит бриллианты в круглую сумму в полтора миллиона.

Кардинал поймет, что бриллианты присвоила Жанна, королева догадается об этом, но выгодно ли им предавать огласке дело, так тесно связанное с парком и купальней Аполлона?

Правда, для того, чтобы как следует себя обезопасить, одного письма мало. Кардинал – отменный сочинитель, он напишет их еще семь или восемь.

Что до королевы, то, может статься, она в эту самую минуту вместе с г-ном де Шарни кует оружие против Жанны де Ламотт!

В худшем случае все эти тревоги и ухищрения вынудят графиню к бегству: Жанна заранее готовила себе путь к отступлению.

Прежде всего, когда истечет срок платежа, ювелиры оповестят об этом. Королева обратится прямо к г-ну де Рогану.

Каким образом?

Через Жанну – это неизбежно. Жанна предупредит кардинала и предложит ему уплатить. Если он откажется – пригрозит предать огласке письма; он уплатит.

После уплаты бояться больше нечего. Угроза публичного скандала останется, и надо будет до конца использовать все возможности интриги. Здесь можно добиться чего угодно. Честь королевы и князя церкви за полтора миллиона – это чересчур дешево. Жанна была убеждена, что получит и три миллиона, если пожелает.

Почему же графиня была так убеждена в успехе