Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

азарту во всех видах и проявлениях чрезвычайно распространена среди каторжных. Страсти разгораются иногда до того, что иные проигрывают не только все свои наличные, кровавым трудом заработанные деньги и вещи, но и свои пайки: хлеб, мясо и проч., иногда на месяц и два-три вперед. И это — при неустанном, тяжком, ежедневном труде!

Чем только живы они в это время, — просто диву даешься.

Ни бдительный надзор, ни суровые, грозные кары не в силах уберечь заключенных от азарта и водки, — этой единственной их отрады и утешения в тяжелом каторжном режиме. Для приобретения и охранения этих двух запрещенных предметов каторжные проявляют большую ловкость и сметку, ставящих только в тупик зорких стражей.

Ловко умеют концы скрывать каторжники, ни по что им ни цепи, ни стены, ни бдительный глаз караула, но не все им легко сходит с рук: тюремная Фемида грозна, страшна и почти каждый день проявляет здесь над ними свою власть. Самым обыкновенным, частым и наиболее мягким видом наказания служат здесь розги. Наложение этого наказания не всегда требует соответствующего приказа по каторге и в известных случаях (например, во всех случаях маловажных проступков) предоставляется личному усмотрению низших агентов тюремной администрации с тем лишь ограничением, что в один прием они могут дать провинившемуся каторжнику не более тридцати ударов розог.

По мнению высшей местной администрации, телесное наказание не является, однако же, вполне достигающим цели и «взамен чрезмерно частого телесного наказания, по отношению к которому ссыльнокаторжные пришли к полному равнодушию», для случаев более важных здесь установлена «штрафная камера» — каземат.

Это один из самых серьезных видов наказания. Сверх заковывания в ручные и ножные кандалы, преступники содержатся на общей цепи с прочными замками в камере, запертой, в свою очередь, на замок и охраняемой усиленным патрулем. Верхняя одежда допускается при этом лишь «в пределах необходимости». В течении первых десяти дней арестантам, по распоряжению начальника каторги, полагается ограниченный «рацион» — 2 ф. хлеба, один золотник чая и через три дня в четвертый — горячая пища, т. е. один суп без мяса. Позже каждому прибавляется по полфунта хлеба.

«Штрафная камера», существовавшая во время моего пребывания в лагере, явилась на смену «глиномяльной машины», — о которой я могу судить лишь по виденному мной здесь фотографическому снимку её. Устройство её крайне несложно. Из середины глубокой ямы, наполненной глиной, поднимается высокий деревянный столб, свободно вращающийся вокруг своей вертикальной оси. От верхнего края столба, под углом приблизительно в 60°, идут к краям ямы поперечные балки, концы которых отстоят от уровня глины в яме вершка на 2 – 2½. Вся эта система напоминает огромное колесо с кривыми спицами, но без обода. От концов этих балок висят лямки, в которые впрягаются преступники на манер наших поволжских бурлаков прежнего времени и приводят в движение всю эту систему, меся в то же время глину ногами. Разница только в том, что здешние бурлаки закованы в ручные и ножные кандалы и скованы, сверх того, общей цепью.

Ссыльнопоселенцы подвергаются обыкновенно почти тем же наказаниям, что и ссыльнокаторжные. Дело в том, что за всякое важное нарушение они почти всегда обращаются «во временные заводские работы т. е. в те же каторжные, на время до полугода, сверх обычного телесного наказания, и затем, уже в качестве временнокаторжных, подвергаются всем последствиям и случайностям своего нового положения.

Самым обычным и частым явлением, вызывающим суровую репрессию со стороны местной администрации, являются здесь побеги. Нужно удивляться той энергии, изворотливости, хитрости и изобретательности, которую проявляют каторжники в этом отношении, преодолевая самые невозможные преграды. Строго говоря, бежать здесь, по-видимому, не только невозможно, но и прямо некуда, и, однако же, каторжника, замыслившего совершить побег, не может уже ничто остановить на пути к желанной им свободе, за которую ему всегда приходится очень и очень дорого расплачиваться. Бежать здесь, действительно, некуда. К северу есть лишь одна дорога: почтовый тракт до озера Ханко и далее до р. Уссури, вплоть до Хабаровска. Бежать этим путем — совершеннейшее безумие, так как на каждой станции беглец рискует быть пойманным. Других дорог к северу нет; есть лишь в чаще непроходимой тайги звериные тропы, — но следовать этим путем значит идти на верную смерть от голода или от хищных зверей. К югу — не лучше бежать. Крайним пунктом является здесь Владивосток, куда беглецу, понятно, и носа показать нельзя. Но и в немногочисленных промежуточных населенных пунктах, — хуторах новоселов, — также невозможно скрываться: все эти хуторки расположены по линии единственной проезжей дороги, — почтового тракта, на котором всегда довольно частое и большое движение: те же немногочисленные проселочные дороги, которые лежат в стороне от почтового тракта, обитаемы все почти отдельными поселенческими и каторжными командами и находятся под неослабным надзором местной тюремной администрации. Не лучше бежать и к западу, где беглым каторжникам всегда грозит опасная встреча с китайскими разбойниками — хун-хузами. Бежать к востоку — еще большее безумие: от Великого океана их отделяют тысячеверстная тайга и зорко подстерегающие их гиляки и гольды, — эти известные здесь страстные «охотники по беглым».

Не нужно также упускать из вида, что местное хуторское население — новоселы, недавно основавшиеся в крае и не зараженные старинными сибирскими традициями и исконным дружелюбным отношением, сочувствием и участием к «несчастненьким». В то время, как например, в Центральной и Западной Сибири беглый каторжник почти всегда может рассчитывать если не на гостеприимство и радушный прием, то хоть на пищу, которая выносится ему сибиряками, по установившемуся обычаю (особенно в уединенных заимках), за околицу, или оставляется ими на завалинках, — здесь, в Уссурийском крае, население встречает всякого беглого, как своего прямого врага, пулей. Само собой, такое отношение вызвало со стороны беглых каторжников и горячий протест, выражающийся здесь в ряде убийств, разбоев и грабежей, являющихся прямым последствием и отголоском всякого побега.

Беглые каторжники, точно затравленные звери, преследуемые и природой, и людьми, и муками голода, озлобляются, ожесточаются и идут на всякие зверства, о каких, например, в Западной Сибири нечасто слышно и за которые они иногда расплачиваются своими головами и почти всегда — своей свободой.

И, тем не менее, каторжники бегут и довольно часто[167]. Бегут, невзирая на угрожающую им страшную кару, невзирая на совсем невозможные условия бегства, непреодолимые препятствия и муки голода, очень часто вынуждающие их добровольно возвращаться обратно. Незадолго до моего отъезда бежало несколько человек.

Но прошло и двух недель, как однажды утром явился один из них