Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

ворохами ржи и пшеницы, сыпучего красного проса, на низком лабазе в снопах лен долгунец для мялки, чески и плетенья веревок в длинные скучные зимние месяцы. Степенные монахи и мужики в мирской одежде – наемные люди молотили снопы ржи. Они повернули головы в сторону проезжающих, с любопытством всматриваясь в гостей. Тут же стайки воробьев, и сытых воркующих голубей на застрехах. А вот вороха сахарной свеклы для варки патоки. Все примечал князь опытным глазом, оценивая немалое и богатое хозяйство монастыря, где монашеское братство использовало наемный труд крестьян и мастерового люда. Князь слышал отголоски церковных споров, сводившиеся к тому, что святые люди не должны пользоваться мирским трудом, а кормить себя сами, быть нравственно выше любого мирянина. Но князя мало интересовали эти споры, более волновало устройство армии, утверждение в ней единоначалия главного воеводы, в частности, в обороне южных границ от набегов хана. В голове у воеводы на этот счет роилось много замыслов, какие он начал вершить на засечных линиях по Оке и которые теперь без него, видно, зачахнут. Волновала также роль Боярской думы в управлении государством, как основного советника государю во всех его делах. В думу должны входить не только знатные и родовитые князья и бояре, но больше люди, наделенные умом и расторопностью, преданные царю и отечеству. Говаривал о сих мыслях князь государю, тот слушал, молчал, но соглашался ли?

Устройство на новом месте, хоть и лишенное уюта и роскоши, какое царило в его родовом поместье, свершилось быстро. Князя, привычного к воинским походам, частой смены обжитого жилья, оно не тяготило. Более страдала княгиня Степанида, но с ней были отправлены ее прислуга, дворецкий, да черные мужики и женки. Они-то позже и создали на новом месте благочинный уют.

Князь в сопровождении игумена осмотрел дом. Он показался ему благопристойным с общей палатой, опочивальней, поварной, двумя комнатами для детей и одной для нянек. Лавки, столы кровати и топчаны строганы, часть из них крашена желтою краской.

– Для княжича и княжны по отдельной спаленке. Людей ваших разместим в соседнем доме. Большего не имеем, князь, – сказал игумен, разводя руками. – Ко княжичу иеромонаха приставлю, пусть Божье слово с детских лет впитывает да к наукам зреет.

– И на том будем благодарить Господа, – с сердечным чувством отозвался Михаил Иванович, – признаюсь, страшился темницы. И сиживал в юности во время опалы отца моего при Елене-правительнице. Наслышаны?

– Земля слухом пользуется, сыне, и будем смиренно нести свой крест.

– На военной службе государевой я свыкся ко всяким невзгодам, не дрочона[11], под открытым небом вместе с ратниками ночевал для поддержания духа в войске, и в шатрах царских, и в простых дворовых избах. Как-то княгиня с малыми детками! Но свыкнется и она, любя и почитая, не раз за мной следовала на южные украины. В честь милости царской прошу, святой отец, отслужить молебен в Успенском соборе.

– Отслужим с почестью, князь.

Жизнь в монастыре потекла неспешно, без особых сует, скучно, зевотно. Безделье расслабляло волю и казалось, дни активной жизни на государевой службе сочтены. Утрами просыпались с тяжестью своей бесполезности, только и бодрила обязанность вырастить детей, да выпустить достойными в свет. Под звон церковных колоколов шли молиться в храм. Совершали прогулки в пределах монастырских стен, ибо ограничены были в передвижении, за ссыльными вели надзор постоянно два пристава. Они менялись к соборному воскресению каждого года. Правда по первому снегу собралась ватага охотников на зайцев, князь с позволения пристава тоже участвовал в ней. Но против азартных забав с гончими в своей вотчине, одно баловство. Были потом охоты на кабанов, на оленей, сие дело посерьезнее, без сноровки кабана не возьмешь и оленя не скрадешь на выстрел. После таких прогулок бражничали. Пили крепкие медовые настойки рябиновые, да смородиновые, водку анисовую, закусывали икрой черной и красной, лососем соленым, севрюгой жареной, смаковали вина рейнские или романеи, привозимые князю от государя, заедали изюмом и винной ягодой. Пели песни с архимандритом церковные и старинные русские. Слушали голосистую княгиню Степаниду, моложавую и приятную лицом и станом, белокурую, но чернобровую с томными голубыми глазами.

Княгиня брала напевную ноту, заводила старинную песню, а князь на гудке подыгрывал, и лилась широко песня о просторах земли Русской:

Высота ли, высота поднебесная,

Глубота, глубота океан-море,

Широко раздолье по всей земле,

Глубоки омуты Днепровские.

Кудрявы берега синь-Оки.

Богаты леса Черниговские,

Золоты хлеба на Рязанщине…

Тут князь призывал Никиту с дудой, дядьку княжича Ванюши с накрой[12], сам князь брал гудок-балалайку[13], и раздавалась озорная плясовая. Княгиня, подобрав длинную юбку, выходила на круг, выбивала дробь каблуками и плыла лебедушкой, платочком помахивая, а Никита, наигрывая задорно, шел за нею вприсядку. Прибегала плясица девушка-покоевка[14] и под одобрительные кивки князя забегала в круг и задавала жару.

Как не вспомнить в такие минуты первую встречу с суженой. Долгие лета ходил князь Михаил в холостяках. То великокняжеская опала не позволяла выбрать невесту, то ратные походы, то государева служба. Однажды, вернувшись после сторожевой службы в свою вотчину уже по снегу, встретилась ему ведунья у ворот своей усадьбы. Князь только что сошел с возка, а на плечо ему слетела голубка белоснежная, заворковала. Князь диву дался. Полна голубями его голубятня, любил он наблюдать за полетом стремительных птиц, когда их выпускали на прогулку. Бывало, кормил с руки иных, но чтобы вот так встретила его голубка, усевшись на плечо, не бывало.

– Знай, князь, что голубица весть тебе подает. Быть тебе ныне женатым. Уж и невеста сыскалась. Встретишь намедни и полюбишь.

Сказала, почтенно поклонилась и удалилась.

Молча провожал ведунью взглядом князь, а голубица с плеча не улетала. Неспроста. По его приезде посадский воевода пир званный устроит. Это как водится: хозяин на зиму вернулся. Не на веселье ли встретит он девицу красу, да и сватов зашлет?

Снял с плеча голубицу, на руку посадил. Не улетает птица, только крыльями машет да тихонько воркует. Так и вошел князь в усадьбу с голубицей на руке, только тогда подбросил и проводил взглядом, как устремилась она на свою же голубятню и уселась на самом высоком коньке, чтоб видна была всему княжескому люду.

Вышло так, как подумал. К посадскому воеводе сестра родная с дочерью гостить приехала. Сам воевода представил сестру и племянницу князю на званом обеде. Глянул на девицу, в кроткие очи опущенные долу, и захолонуло сердце молодца: попался в силки,