Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин

class="title6">

1193

 Кут 2004: 409, 412, 427–428.

1194

 Пирсон 2020: 413–415.

1195

 Юм 1996в: 63.

1196

 Фергюсон 2000: 244.

1197

 Монтескьё 1955: 290–291.

1198

 Гельвеций 1974: 415.

1199

 Там же: 416–419.

1200

 Моррис 2016: 470.

1201

 Честерфилд 1978: 55.

1202

 Травин 2021а: 333.

1203

 Тейлор 2017: 126.

1204

Произведения искусства являются важнейшим источником, с помощью которого можно судить о прошлом. Сигурд Шмидт отмечал, что художественная литература как никакой другой источник может показать образ мышления людей, их представления об идеалах, ценностях, личном счастье и правильном поведении [Шмидт 2002: 46].

1205

 Травин 2021а: 255–334.

1206

 Carrol 2003.

1207

 Шишкин 2004: 92–93.

1208

 Гартполь Лекки 2011а: 112.

1209

 Шмонин 2006: 157.

1210

 Гартполь Лекки 2011а: 116–122.

1211

 Мунье 2008: 94, 114, 119.

1212

В эту же эпоху (1610 г.) в Москве свергли царя Василия Шуйского, причем «участники нового московского восстания полагали, что “разных чинов и мест жительства люди” – “вся земля” – могут свергать “государя царя” и тот должен их слушать» [Черникова 2019б: 196]. Шуйский не был убит, а лишь пострижен в монахи, но не это главное. Впервые на Руси отношения между царем и «землей» стали рассматривать как общественный договор. С одной стороны, нет прямых оснований связывать эту историю с западноевропейским тираноборством, но с другой – нельзя и исключить влияние «иезуитской философии», которая вполне могла проникнуть в Москву в Смутное время через поляков. Во всяком случае, в окружении Лжедмитрия I было два польских иезуита [там же: 288].

1213

 Эрланже 1995: 248–249, 332–345; Мунье 2008: 32–46, 129; Израэль 2018: 234; Акройд 2021: 24–29; Ивонин 2003: 73.

1214

 Мунье 2008: 64–74.

1215

 Пирсон 2020: 304.

1216

Галликанская церковь не признавала превосходства папской власти над властью светской. Более того, даже в духовной сфере власть папы на территории Франции не считалась неограниченной, а была связана традиционными правами и свободами, церковными канонами [Мунье 2008: 196–205]. Позиции галликанской церкви отстаивала партия «добрых французов», противостоящая движению «благочестивых», желавших союза с папой и католическими державами [Шишкин 2004: 150–153].

1217

 Гарполь Лекки 2011а: 123–133.

1218

 Апрыщенко 2021: 174–175.

1219

 Травин 2021а: 255–334.

1220

 Бушкович 2021: 49–51.

1221

 Пушкин 1978а: 249.

1222

Любопытно, что в первой сумароковской трагедии «Хорев» конец был по-шекспировски печальным. Гибли два главных положительных героя, пробуждая у зрителя мысль о пагубности буйства страстей, порождающих междоусобицы: «Довольно в варварстве мы кровь свою пием, // Когда по должности друг друга мы бием // И защищение с отмщением мешаем. // Под видом мужества мы зверство возвышаем» [II, 2]. Но за два десятилетия, разделяющих «Хорева» с «Димитрием Самозванцем», Сумароков продвинулся от Ренессанса к классицизму, выведя на первый план мысль о том, как надо править обществом, вместо мысли о том, как обществу не следует себя вести.

1223

 Федоров 1988: 231.

1224

 Пушкин 1978б: 191.

1225

 Скиннер 2006: 40, 50.

1226

Мудрый, благородный и милостивый монарх появляется не только на сцене, но также в изобразительном искусстве эпохи. Например, в картине «Суд Соломона» (Париж, Лувр), которую, кстати, Никола Пуссен считал лучшим своим произведением. Подданные суетятся, обуреваемые страстями, но возвышающийся над ними монарх спокоен и в этом спокойствии оказывается способен принять верное решение [Даниэль 2003: 63–64]. Только его действия могут предотвратить конфликт.

1227

 Федоров 1988: 222.

1228

В «Федре» – самой известной, но не самой сильной трагедии Расина – главная героиня, находясь в «растрепанных чувствах», горестно вопиет: «Увы! Мне царствовать? Мне управлять страной? // Когда мой слабый ум не управляет мной! // Когда над чувствами своими я не властна!» [III, 1].

1229

 Гоббс 1991: 95.

1230

 Там же: 544.

1231

 Скиннер 2018: 420.

1232

 Гоббс 1991: 96.

1233

Гоббс считал естественным состоянием желание одного человека нанести вред другому человеку, поскольку все стремятся к обладанию одной и той же вещью, но обычно не могут ни пользоваться ею совместно, ни разделить между собой [Гоббс 1989а: 288–289]. В отличие от него Бенедикт Спиноза основную ответственность за восстания, войны и нарушение законов возлагал не столько на злобность подданных, сколько на дурное состояние верховной власти [Спиноза 1998б: 287].

1234

Трудно среди современников Гоббса найти мыслителя, более отличающегося от него, чем Блез Паскаль, но как похожа его мысль: «Зло, которого следует опасаться, если престол по праву рождения унаследует глупец, не столь велико и не столь неизбежно», как гражданские войны [Паскаль 2003: 79]. А вот еще одно французское мнение той эпохи: «Нередко государство терпит довольно серьезное зло, так как оно предотвращает множество мелких зол и неустройств, – отмечал Жан де Лабрюйер. – <…> Бывает зло, от которого стонет каждый в отдельности, и все-таки оно оказывается благом для общества в целом» [Лабрюйер 1964: 208–209]. В общем, Гоббс был не одинок в своих воззрениях на государство. Просто он оформил в виде большого трактата то, что носилось в воздухе.