Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

большом обеде в Монплезире у ее величества императрицы, он уже не нашел ни Екатерины, ни ее ближников. Зато там его застал посланец принца Георга Голштинского с запиской о том, что в Петербурге войска и народ присягают Екатерине.

Невеликий двор, который сопровождал отвергнутого царя, предлагал ему даже бежать сразу в Голштинию. Свергнутый царь орал, бесновался, требовал от всех плана действий, давал разноречивые приказы, но уже никак не мог изменить ситуацию. Жена, которую он всегда ненавидел, переиграла его.

В это время в Зимнем дворце царила эйфория от того, что получилось избавиться от несносного государя. Войска присягали Екатерине целыми полками. По городу с утра ходили кем-то пущенные слухи, что царь упал с лошади и разбился.

Екатерина же отдала приказ арестовать Петра и сама в форме лейб-гвардии Семеновского полка выдвинулась во главе войска в сторону Петергофа. Петр с оставшимися ему верными людьми срочно на яхте выехал в Кронштадт, но его туда уже не пустили. Из Ораниенбаума он послал письмо Екатерине, где соглашался на отречение. Никита Панин составил манифест и 29 июня 1762 года Петр его подписал, после чего его под сильным конвоем отвезли в Ропшу.

Переворот свершился. И впоследствии разговоры о царственных сидельцах – Ропшинском узнике Петре Федоровиче и еще в пеленках венчанном на российский престол Шлиссельбургском узнике Иване Антоновиче – то затихали, то всплывали вновь. И тот, и другой сидельцы долго не прожили и были похоронены без царских регалий, по-простому. Их не стало, а нарыв разрастался и грозился прорывом. Он не мог не прорваться.

***

Перевернув последний листок, Мирошников задумчиво протянул:

– И что? Уже сколько лет прошло, а разговоры о тех днях и сейчас не стихают, очень часто становясь темой для обсуждения в разных тайных кружках, которыми занимаются жандармерия и прочие службы. Зачем мне нужна эта информация, эта версия давних событий? Почему она так эффектно доставлена, упакованная в рябиновый антураж, изрядно нашумевший в городе?

– Думается, Константин Павлович, – прогудел Горбунов, – этому ловкому господину было очень нужно, чтобы бумаженции эти попали именно к вам. Потому так драматично и обставлен сей спектакль. Мы с вами ломали голову, почему такие малые ущербы были в этих, как вы остроумно высказывались, недоограблениях. Хитрый вор развел эту криминальную историю вокруг рябиновых лоскутов, чтобы у всех на устах была эта история и чтобы сильно заинтересовала вас, а теперь вам подбросил интересующую его важную информацию.

– Или ту, которую лично он считает важной. Рябиной он и подчеркнул важность передачи. И надо видимо понять, почему именно изобретательный преступник считает эту информацию столь важной, – подхватил Мирошников.

– Может, вся важность этой информации сформировалась только в его голове? Он сам что-то придумал, поверил в важность собственной придумки и теперь планирует заставить следственные органы поверить в эти измышления? Может ли наш преступник быть больным на голову человеком. Как думаете, Алексей Карпович?

Доктор, пристроившийся на краю стола Мирошникова, задумчиво проговорил:

– Любой человек, ставший на путь преступления, в той или иной мере больной человек. Меня в данной ситуации удивляет другая вещь. Вы обратили внимание, господа, что начало послания написано в одном тоне, а сама история описана другим языком и штилем. Вам не кажется, что письмо писано разными людьми?

– Да, мне пришло это в голову. Но почерк! Почерк один.

– Ну, он мог просто переписать своим почерком чье-то сочинение. Причем, сочинение это имеет характер пасквиля и порочит славное имя государыни Екатерины.

– Мне доводилось слышать подобную версию тех давних событий. Когда служишь в полиции, всякая гадость в руки попадает. Не так ли, Константин Павлович?

– Абсолютно солидарен, Аркадий Михайлович. Кстати, в студенческой среде муссируется эта тема довольно часто. Но меня все же больше интересует, зачем подобный документ подброшен именно мне. Я плохо верю в планы преступника привлечь меня к своим воззрениям, начатые с того, что моя прислуга оказалась приголубленной по голове. Неужели это все только для того, чтобы я прочитал эту, так называемую, книгу.

Горбунов, посасывая потухшую трубку, стремительно ходил из угла в угол тесной комнатки. Внезапно он остановился:

– А вы правы, Константин Павлович! Книга! Опус первый! Этими подсказками лихой человек предупредил, что будет опус второй, опус третий! И когда-то будет эпилог.

– Не исключено, – Мирошников мрачно пошутил, – надеюсь, в ходе этого увлекательного действа мы не будем перед каждой новой главой находить здесь чуть живую Клавдию. Иначе мне придется нанять прислугу, которая будет ухаживать за ней, и охрану, которая будет защищать ее от злодейских посягательств.

– И я бы еще не забывал, Константин Павлович, у вас ведь личные счеты. Сдается мне, что именно он наградил вас ударом по голове, а до этого зачем-то успокоил навечно старушку Сысоеву, чтобы стащить у нее рябиновую накидку с кровати. Как-то эти случаи связаны. Не могу поверить в причастность покойной Серафимы Гордеевны к этим давним событиями. Она к тому времени даже еще не родилась.

– А вот это вы в точку попали, док. Связь между этими случаями несомненно есть, и это меня очень волнует, – Горбунов недовольно посмотрел на Мирошникова, как будто именно он был виноват в криминальной обстановке в городе.

***

Проводив Горбунова и Старовойтова, Константин взялся за документы. Дурно начатый день не мог завершиться хорошо, к потере Машеньки присоединилась новая криминальная история. Мирошников сидел за столом, обхватив голову, когда в комнату постучала и робко протиснулась Клавдия с подносом, заставленным кофейником, молочником, сахарницей, кофейной парой и блюдом с несколькими бутербродами.

Поняв, что ее выгонять не будут, Клавдия принялась споро наливать кофе хозяину, а потом жалостливо проговорила:

– Уж звиняй, Киститин Палыч, я такая неловкая оказалась. Тока убить али в полон взять того аспида я не могла. Он такой большущий да страшенный был, я спужалась.

– Клавдия, – Константин даже не сразу сообразил, как отреагировать, – Клава, да никто тебя не винит ни в чем, не придумывай. Еще неизвестно, что преступник сделал бы, если бы вы не встретились. Зачем вскочила? Доктор сказал, тебе полежать надо.

– Так как же, кто тебе кофий то принесет. Вишь, измаялся как со всякими нехристями окаянными сражаться. Исхудал совсем, в чем только душа держится! А все вперед лезет, герой какой! Всех превозмочь хочет. Ты как хош, хозяин, а надо все же тебя женить, – сказала Клавдия, как в омут прыгнула.

А потом быстро затараторила, не дожидаясь, пока откашляется поперхнувшийся кофе хозяин:

– А я потерплю, да, потерплю хозяйку-то. Только мне тебя все жальче и жальче становится. Убивцы вокруг тебя разные так и шныряют,