Хождение за пять морей - Владимир Сергеевич Гордейчик

Покумейко появляется на мостике, закуривает. Вспыхнувший огонек спички высвечивает в полумраке его резко очерченный подбородок, чуть свисающие по краям рта светлые усы, прищуренные глаза.

— Видимость паршивая, метров тридцать всего. Такие. «камыши»... — качает головой Виталий.

Следом гидролог уже несет карту. На ней тоже ничего утешительного.

И все же решено попробовать расшевелить стык ледовых полей. В два часа ночи шестого июня атомоход с нескольких ударов («елочкой», как говорят ледоколь-щики) пытался пробить перемычку. Но безуспешно.

Утром над «Сибирью» пролетел серебристо-красный Ил-14 и сбросил очередной вымпел с картой ледовой обстановки. На ней надпись: «За перемычкой прогалина начала развиваться на всем протяжении до Берингова пролива». А внизу — шутливые стихи:

Вас подкузьмила перемычка,

Чтоб не терять ко льдам привычку.

Природа вам благоволит,

У вас великолепный вид.

В том, что природа нам «благоволит», мы убедились только во второй половине дня. Сжатие кончилось, словно его и не было.

И опять затрещал ломаемый атомоходом пак, разлетелись вспугнутые грохотом чайки.

Снова — вперед! Ведь простояли около 20 часов.

«Капитан Мышевский» не отстает. Из динамика на мостике ледокола раздается повеселевший голос дублера капитана дизель-электрохода А. Калвана:

— Идем за вами! И так до самого Сердца-Камня!

— Не унывают, до дома — рукой подать, — смеется главный инженер-механик атомохода Александр Калинович Следзюк.

(Маленькая справка для тех, кто не бывал в Арктике: у мыса Сердце-Камень в Чукотском море кончаются льды. Дальше «Капитан Мышевский» пойдет в Магадан самостоятельно.)

«16.50. Продолжаем проводку судна...», — записывает в журнал вахтенный штурман.

А я спускаюсь с мостика вместе с Александром Калиновичем. Каюсь — напросился в нему в гости. Хоть и встречались с ним за время рейса не раз, подолгу разговаривали, но, честно говоря, все больше о технике да о науке шли наши беседы. А в тот вечер показалось вдруг, что сумею разговорить этого поистине легендарного человека.

И не ошибся...

«Все остается людям»

На стене каюты главного инженера-механика — три портрета. Слева — Нильс Бор, один из отцов ядерной физики, оставшийся символом добросовестного, честного и чистого служения науке. Справа — Курчатов, давший атомную энергию нашей стране, сказавший на сессии Верховного Совета СССР незадолго до своей смерти: «Я счастлив, что родился в России и посвятил свою жизнь атомной науке великой Страны Советов, Я глубоко верю и твердо знаю, что наш народ, наше правительство только благу человечества отдадут достижения этой науки». В центре — Ломоносов, который еще в XVIII веке, предвидя значение морского пути вдоль «фасада России», написал:- «Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным Ледовитым океаном» (последнюю часть фразы обычно почему-то опускают, а она ничуть не менее важна, чем первая).

Путь Следзюка к этой каюте с портретами был долгим, нелегким и не всегда безопасным.

Начался он более полувека назад, когда четырнадцатилетний одесский пацан начал работать кочегаром на пароходе. В 1934 году поступил в Одесский морской техникум. Существовал тогда хороший порядок: прежде чем начать учиться, поплавай, докажи, что получится из тебя моряк. Александр уходил в море с удовольствием, даже отпуск иногда прихватывал, опаздывал к началу занятий.

Еще учась на четвертом курсе, стал механиком.

А в самый разгар Великой Отечественной, в августе сорок второго, после года под бомбежками и обстрелами на «Каменец-Подольске», назначили его «дедом» (так на флоте издавна зовут старших механиков) на «Курск». Наверное, и по тем, и по нынешним временам Следзюк был одним из самых молодых стармехов — едва 23 года исполнилось ему тогда.

— Легко не было ни дня, — вспоминает Александр Калинович. — Не помню, чтобы была хоть одна свободная минута...

Того, что пришлось испытать Александру Калиновичу в войну, иному хватило бы на всю жизнь. Особенно доставалось, когда «Курск» доставлял войска, боеприпасы, продовольствие для героически сражающихся на' Малой земле воинов 18-й армии, с которыми моряков связывала большая дружба.

Как-то выскочил Следзюк на палубу из каюты, услыхав по радио сообщение Совинформбюро о том, что нашими войсками оставлен Армавир. Подбежал к репродуктору, слушал, не обращая внимания на воздушный налет, — ведь там, в Армавире, осталась его семья.

Вернулся в каюту — а здесь все разворочено взрывом, в переборке зияет громадная дыра. Даже кровать выбросило за борт.

Хорошо, что не в открытом море. Пробоину залатали быстро. А по пути в Туапсе — опять налет. Девять самолетов врага на одно транспортное судно! Фугасы падали сверху один за другим, но, к счастью, рвались рядом с пароходом.

Растаял вдали гул моторов. И вновь лишь ровная гладь моря да чистое небо вокруг. Только едкий запах тола и гул в ушах от разрывов напоминают о бомбежке.

Часа через полтора зловещие тени бомбардировщиков опять закрыли солнце. В этот раз на «Курск» посыпались осколочные бомбы. Это было похуже.

В нескольких местах пробило паропровод вдоль правого борта. Судно, груженное боеприпасами, остановилось. Свистели и рвались бомбы. Бурлила и шипела вода. Испуганно ржали лошади в трюмах.

В машинном отделении, куда ринулась вся машинная команда во главе со старшим механиком, — как в бане: печет, дышать нечем, в клубах пара ничего не видно. Обжигаясь, голыми руками ставили хомуты на пробитый раскаленный паропровод, оставляя на нем куски кожи На несколько минут по очереди выбегали на палубу отдышаться — и вновь в пекло.

Когда к пароходу подошли две канонерские лодки и буксир, помощь была уже не нужна. Машина дала ход.

Сколько их было, таких эпизодов? Десятки, сотни?..

Из них складывались дни. а из дней — жизнь. Именно о жизни думали они в те годы, идя на смерть, рискуя ради других своими собственными жизнями. И потому машинная команда знала, что если Следзюк вбегал в машинное отделение и командовал: «Вылетайте отсюда!» — значит, начинался очередной налет. А сам стармех оставался в машине вдвоем с вахтенным, прекрасно понимая, что произойдет в случае прямого попадания, и не желая рисковать подчиненными.

После войны были дальние плавания по мирным морям. Экватор, Индия...

— Я ведь моряк тропический, в ледокольщики случайно попал, — говорит Александр Калинович.

Произошло это два десятилетия назад. Он был тогда начальником техотдела в Черноморском пароходстве. Пришла радиограмма из министерства: необходимо выделить пять человек с такими-то и такими-то данными. Четверых нашли быстро. А вот пятого... Обязательно нужен был турбинист, а их так же немного, как и турбоходов.

— Давайте Следзюка пошлем, — предложил кто-то из руководителей. — По всем параметрам кандидатура подходящая...

Думали, что посылают ненадолго, на приемку новых судов. А оказалось — навсегда. И не на