Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

того, как рабочая оппозиция провела силовую демонстрацию в Астурии, хотя официально ему было предъявлено обвинение в предполагаемых преступлениях, совершенных двадцать пять лет назад. В то же время режим продолжал издавать специальные законы и создавать трибуналы, такие как Трибунал по вопросам общественного порядка (Tribunal de Orden Público, TOP), также в 1963 году, и старательно соизмерял интенсивность своих репрессий, соблюдая баланс между самоутверждением и возможным международным ответом, о чем свидетельствуют противоречивые решения Бургосского процесса 1970 года и постановления военных трибуналов от сентября 1975 года. Кроме того, во имя этих целей он до последнего добивался соучастия всего испанского общества, что продемонстрировала организация демонстрации 1 октября 1975 года на Пласа-де-Ориенте.

У сопротивления женское лицо

Необходимость постоянно поддерживать определенное репрессивное напряжение отражает степень сопротивления той части испанского населения, которая не собиралась сдаваться. По этой причине пора бы уже отказаться от набившего оскомину утверждения, что диктатор мирно скончался в своей постели, окруженный любовью и почитанием. В отличие от Гитлера и Муссолини, Франко для завоевания власти потребовалась гражданская война. И ни один из фашистских режимов, возникших в межвоенный период и в результате оккупации странами оси, не был свергнут внутренней оппозицией. Все они погибли исключительно в результате тяжелейшего международного конфликта.

При этом удивляет упорство сопротивления в ранний послевоенный период. В частности, что также необходимо помнить, учитывая дискредитацию дела республиканцев и – с учетом той доли ответственности, которую приходится на них возложить, – властей и политических сил, интегрированных в их состав. Например, именно они ответственны за неспособность обеспечить продовольствием население на своей территории в последние месяцы войны. Но прежде всего за то, что война закончилась переворотом Касадо, который сделал невозможным завершение подготовки ряда механизмов и операций по эвакуации политически ангажированных лиц накануне неизбежной победы националистов[134].

В начальный период диктатуры именно женщины «сияли своим собственным светом» в ответ на политическую и социальную модель – помимо всего прочего, главным образом маскулинную, – которую пыталось навязать новое государство. При всей нехватке инструментов, необходимых для того, чтобы стать угрозой стабильности диктатуры, широкий спектр стратегий протеста, формальных и неформальных, коллективных или индивидуальных, помогает увидеть картину скрытого конфликта, далекого от пассивности и конформизма[135].

Как мы видели в случае Долорес Себриан, по своему символическому, а также и численному значению в первую очередь следует отметить деятельность «жен заключенных». Это была общность, рожденная в результате выживания, учитывая необходимость заботиться о мужьях, детях и братьях, которые содержались в переполненных местах лишения свободы в ужасных условиях. Их наименование («жены заключенных») само по себе показывает вспомогательный характер, который так часто приписывался женскому движению, в том числе организациями левого толка. На самом же деле многие из этих женщин к тому времени имели собственный боевой опыт, без учета родственников-мужчин, и именно они в равной степени заботились о женщинах-заключенных, которые пользовались меньшей степенью признания и поддержки. В любом случае как для тех из них, кто уже был политизирован, так и для тех, кто оказался в этой ситуации по личным причинам, общественные места, которые использовались для борьбы и объединения, например различные виды транспорта – перемещаясь вслед за заключенными, которых то и дело перевозили из одной тюрьмы в другую, – и двери тюрем, у которых они пытались выснить судьбу своих близких, привели к появлению опознавательных знаков и четкого группового сознания[136]. По словам Джулианы ди Фебо, именно так «статус жены заключенного приобрел политическое звучание», поскольку такие женщины выступали в качестве посредников в общении с партийными ячейками для передачи лозунгов и информации, которые впоследствии использовались в подпольной пропаганде, а также «агентов социальных преобразований», повышая осведомленность об условиях содержания в тюрьмах и проводя различные кампании за амнистию[137].

От убогих трущобных лагерей, выросших вокруг полигонов Куэльгамуроса, и Бургоса, где находилась одна из самых суровых тюрем и где столько женщин «в итоге остались […] работать горничными в городских домах», до организованной «сети девушек, которые навещали заключенных, не имевших семьи», вплоть до поездок по всей Европе «жен и матерей десяти из списка 1001», в который, как мы увидим, вошли руководители Рабочих комиссий (Comisiones Obreras, CCOO), сопротивление жен заключенных не прекращалось[138].

Во-вторых, возникают акты повседневного сопротивления, чаще всего трудно поддающиеся четкому определению, поскольку обычно они проводились на индивидуальном или семейном уровне, особенно когда в них участвовали женщины из низших слоев общества. Из этого «оружия слабых» можно выделить такие более или менее спонтанные реакции, как сарказм, брань, распространение слухов и оскорбления в адрес властей. Но помимо них проводились и полностью осознанные действия: отстранение детей от однопартийных молодежных организаций, подготовка укрытий, как в фильме «Бесконечная траншея» (2019), в которых можно было спрятать оказавшихся под подозрением родственников и соседей, сохранение альтернативных устных историй, не вписывающихся в официальный дискурс, и прежде всего продолжение такой подрывной и повсеместно осуждаемой практики, как контрацепция и аборты. Выводя их за пределы исключительно частной сферы, законодательство квалифицировало эти методы как «преступные действия […] вытекающие из материалистического восприятия жизни». Это привело к тому, что обращение к контрацепции и абортам стало выражением политического неповиновения и протеста. Скупые статистические данные, такие как падение показателей беременности и рождаемости, нагляднее всего показывают пропасть между устремлениями режима, который, как и все фашистские государства, был одержим увеличением численности населения, поскольку считал его необходимым для расширения своих экспансивных возможностей, и реальностью восприятия его волеизъявления на местах, с учетом того, что это явление нельзя было списать исключительно на счет войны, поскольку естественный прирост населения в стране возобновился только в конце сороковых годов[139].

Женщины-побежденные, принадлежащие к более благополучным классам, разделяли некоторые из этих установок, однако их экономическое положение и контакты помогали им воздействовать на иные сферы. Так, поддержка и заступничество некоторых родственников, тесно связанных с франкистскими верхушками, сыграли важную роль в том, что в январе 1940 года Химена Менендес Пидаль, Анхелес Гассет и Кармен Гарсия дель Диестро получили необходимые разрешения на основание в Мадриде школы Estudio. Поддерживая тесный контакт с академическими центрами, прикрепленными к посольствам демократических стран, там удалось сохранить часть педагогического и новаторского наследия ILE и передать его новому поколению учащихся. Нечто подобное происходило и с октября 1939 года в Барселоне при поддержке Долорес Кальве, Энрика Бадаля, Жоана Дюрана и Жозепа Жорди Льонгераса, которые в небольшой башне на площади Лессепс создали школу Virtélia, предназначенную для обучения тех слоев буржуазии, которые называли себя католиками, но которые, в отличие от провозглашенного несколькими месяцами ранее утверждения Феррана Вальс-и-Табернера, не считали каталонизм «ложным путем»[140].

И наконец, в-третьих, именно на женщин в значительной