Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

формулировке-резолюции 96 Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций (ГА ООН) от 11 декабря 1946 года предусматривала попытки полного или частичного уничтожения «расовых, религиозных, политических или иных групп». Несомненно, и тот и другой подход открывали окно возможностей для судебного преследования франкистского государства, носившего явные признаки фашизма и чьи преступления политического и братоубийственного характера полностью соответствовали упомянутым критериям.

Однако Соединенное Королевство, очень ревностно относившееся к принципу невмешательства во внутренние дела – вероятно, ввиду своих собственных колониальных злодеяний, – установило, что обвинение в «преступлениях против человечности» обязательно должно быть связано с наличием «военных преступлений» и «преступления против мира» (понятия, ранее закрепившиеся в международном праве) и что их применение должно быть ограничено Второй мировой войной и ее непосредственными событиями. Со своей стороны, Советский Союз в ожидании мер, направленных на расширение его зоны влияния в Восточной Европе, при окончательном регулировании понятия «геноцид» – Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него (Резолюция 260 ГА ООН) от 9 декабря 1948 г. – добился исключения упоминания «политических групп», оставив только «национальные, этнические, расовые или религиозные». Кроме того, не было признано и понятие «культурного геноцида», в котором могло найтись место преследованию исторических национальностей[117].

Все эти ограничения в значительной степени повлияли на правовое толкование того, что произошло в Испании. С одной стороны, применяя ту же коварную логику, на которой они основывали доктрину невмешательства, сменявшие друг друга британские правительства неизменно рассматривали гражданскую войну в Испании как исключительно внутреннее дело, не связанное с мировым конфликтом, поэтому они были, по словам Уинстона Черчилля, «против вмешательства в дела других стран, чьи режимы отличаются от наших, если только они нас не беспокоят […] а эта страна не принимала участия в войне». С другой стороны, Советский Союз категорически не разделял зашифрованное в этом прочтении указание на внутренние дела, поскольку, по словам самого Сталина, «режим Франко, навязанный испанцам Гитлером и Муссолини […] установлен извне»[118]. Однако его стремление исключить политические группы из уравнения не позволяло глубже вникнуть в ответственность франкистского государства, даже, как мы увидим позже, в его вспомогательной роли по отношению к испанским жертвам Холокоста.

Эти расчеты интересов и существенные разногласия между великими державами, одинаково представленные как на политическом, так и дипломатическом уровнях, сделали невозможным более решительное вмешательство международного сообщества в «испанский вопрос». Вмешательство, которое, кроме всего прочего, было необходимым условием для того, чтобы диктатура Франко ответила за свои преступления.

Как и в случае с дебатами о природе режима, дискуссия вокруг франкистского «геноцида» в итоге превратилась скорее в моральную оценку, чем в историческую и аналитическую категорию. Вот почему мы должны помнить, что юридические и концептуальные препятствия для отнесения насилия франкизма к категории «преступлений против человечности» ни в коей мере не могут служить преуменьшению злодеяний диктатуры. В ожидании развития доктрины и действий Международного уголовного суда бойня, устроенная режимом Франко, говорит сама за себя, и какие бы термины ни использовались для ее определения, это не отменяет ни одной его жертвы.

Продолжая нашу аргументацию, отметим, что, если бы преследование «политических групп» вновь было признано в качестве особой категории, два основных механизма искупления, поддерживаемые диктатурой, также могли бы увеличить количество ее преступлений против человечности, поскольку речь шла об использовании рабского труда и принудительном перемещении детей в другую дифференцированную группу.

Что касается первого механизма, мы имеем в виду сложную систему искупления вины трудом. Начиная с создания в 1937 году рабочих батальонов, в которых республиканские заключенные использовались для усиления сил националистов, эта инициатива постепенно совершенствовалась вплоть до создания в октябре следующего года под руководством Министерства юстиции так называемого Центрального совета по искуплению вины, к которой теперь привлекались осужденные военными трибуналами. Вовсе не собираясь завершить ее работу с приходом победы, диктатура не только сохранила эту систему, но и еще больше расширила ее за счет исправительных колоний, штрафных отрядов, Главного управления по делам разоренных регионов, тюремных мастерских и, прежде всего, дисциплинарных батальонов солдат-трудящихся, печально известной «милиции Франко», где бывшие солдаты Республиканской армии подвергались принудительному труду в зависимости от степени принадлежности к Новому государству, которая оценивалась в соответствующем военкомате[119].

Такое множество служб и наименований может навести на мысль об организационном хаосе. Однако в реальности все было наоборот. Основываясь на уроках, извлеченных во время войны, режим пришел к выводу, что вместо того, чтобы держать людей в заключении, куда разумнее использовать их в качестве рабочей силы. Так проблема массового содержания заключенных получила максимально безопасное и экономически выгодное решение. Для пущего цинизма его можно было продавать внутри и снаружи как великодушную и спасительную меру, поскольку она предусматривала «сокращение тюремного срока в пользу заключенных […] на столько дней, сколько они проработали». Для ее реализации была разработана институционально децентрализованная модель, которую, следовательно, сложнее было отслеживать. С одной стороны, это была модель идеологическая, основанная главным образом на теориях инженера-иезуита Хосе Агустина Переса дель Пальгара, который восхвалял «искупительную добродетель труда, совершенно новую и гениальную идею, выведенную генералиссимусом из самых недр христианской догмы»[120]. С другой стороны, юридическая, поскольку, несмотря на то что Женевская конвенция запрещала принудительное использование труда военнопленных, специалисты по трудовому праву на службе в высших эшелонах диктатуры, такие как уже упомянутые Эдуардо Аунос и Максимо Куэрво Радигалес – все те же бывшие деятели режима Примо де Риверы, радикализированные и имеющие важные международные контакты, – выдали систему искупления вины как признание за заключенными их права на труд[121]. В самом деле, что может быть большим проявлением щедрости, чем возложение на побежденных «социального долга», который освещали как программные пункты FET-JONS, так и Хартия труда (1938), первый из Основных законов режима. Следовательно, осужденные и политические заключенные, подпадающие под эту систему, должны были получать, как и любой другой «производитель», «справедливую и достойную заработную плату». По крайней мере теоретически, потому что на практике, в отличие от десяти песет в день, которые получал свободный работник, перевоспитываемые получали две песеты, а после вычета расходов на проживание и содержание оставалось всего пятьдесят сантимов[122].

Таким образом, испанская диктатура стала пионером системы, общей для всех фашистских режимов: привлечения на службу государству, а также частных компаний, тесно связанных с властью, большого количества дешевой рабочей силы. Дело в том, что задолго до того, как нацистская Германия ввела обязательную трудовую повинность (ОТП) для народов оккупированной Европы и поработила миллионы рабочих для своих военных нужд – в том числе около 30 000 испанцев, использованных службой государственной трудовой повинности Тодта, стройбатом Третьего рейха, для строительства Атлантической стены[123], – заключенные исправительных колоний уже начали выкапывать для андалузских латифундистов канал нижнего