Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

в тех, кто странствовал по всем специальным юрисдикциям, как в случае с Льюисом Компаньсом, который, как мы уже указывали ранее, помимо лишения гражданства и всего своего имущества на процессе в декабре 1939 года был привлечен к ответственности TRMC в период с июля по сентябрь 1941 года, когда «уголовное преследование было окончательно объявлено прекращенным по факту смерти осужденного».

От юга полуострова до Пиренеев последователи Франко работали над судебной эксгумацией останков погибших в «жаркое лето» 1936 года. Андалузский политик Блас Инфанте, убитый в августе того же года в Севилье, был привлечен к ответственности и приговорен в мае 1940 года к штрафу в размере двух тысяч песет[88]. То же самое было проделано в отношении супругов Рамона Асина и Кончиты Монрас, расстрелянных без причины и следствия «по вине своих добрых соседей из Уэски» в августе того же 1936 года. С их помощью также надеялись заработать, потому что, как указывалось в подробных отчетах, направленных командованием гражданской гвардии, они выиграли «крупную сумму», иными словами, им достался главный выигрыш в Рождественскую лотерею 1932 года. Наверняка победителей постигло сильное разочарование, когда при аресте в апреле 1941 года счета в Банке Арагона на имя Кончиты Монрас они обнаружили всего 2500 песет. Мало того, оказалось, что Асин потратил деньги на финансирование фильма «Лас-Урдес. Земля без хлеба» (1933) другого инакомыслящего, Луиса Бунюэля, в связи с чем в январе 1947 года был объявлен неплатежеспособным[89]. Подобные примеры можно найти в каждой провинции и регионе Испании. В конечном счете речь шла о том, чтобы разрушить политическую и культурную вселенную левых, республиканцев, националистических движений и анархо-синдикализма. После физического устранения их лидеров и руководящих кадров необходимо было разрушить основы их наследия и посыпать солью их память, чтобы она никогда больше не могла возродиться.

Если кто-то все еще допускал, что Франко не намерен оставаться у власти вечно и быстро уступит место монархической реставрации и какой-либо форме политического переходного периода, то создание этих специальных трибуналов было явным признаком обратного. Абсолютно никто не стал бы тратить время на то, чтобы за несколько недель до победы в войне поручить написание такого сложного текста, как LRP, и не запустил бы DERD – с штаб-квартирой в Саламанке, где также был размещен TRMC, – если бы он не собирался руководить судьбами страны в течение долгого периода. Наоборот, Франко и круг его соратников таким образом демонстрировали свою готовность сочетать использование ранее существовавшего законодательства, такого как Кодекс военной юстиции, который применялся в военных трибуналах – что также служило для попытки представить себя воплощением преемственности государства, – с созданием прочного законного основания для нового руководства. Как и в случае с фашистским сквадризмом Муссолини, периодическое насилие со стороны фалангистов и групп гражданского действия на ранних этапах гражданской войны было очень полезно для завоевания власти. Это насилие исправно возобновлялось в моменты неопределенности, но теперь оно должно было уступить место ортодоксальной, «административно-правовой» модели репрессий, следуя предпосылке Макса Вебера о том, что «применение силы считается законным только в той мере, в какой это разрешено государством или же им предписано»[90].

Логично, что всякий раз, ссылаясь на франкистское законодательство, мы будем учитывать два обстоятельства. Во-первых, его легитимность никогда не была законной, поскольку исходила не от представительного органа, свободно и демократически избранного гражданами страны, а от институтов диктатуры или самого диктатора лично. Ни одно государство не может функционировать без нормативно-правовой системы, но, как отмечал Элиас Диас в те годы, простое существование законов автоматически не приводит к тому, что мы сегодня знаем как «правовое государство»[91]. Во-вторых, сам режим, как мы увидим, вынужден был игнорировать положения своего собственного законодательства во всех случаях, когда это было необходимо для защиты его интересов. Эта особенность отличала все диктатуры прошлого столетия. Однако эта слабость в отношении законодательства работала только в одном направлении, поскольку все те группы инакомыслящих или оппозиции, которые хотели добиться малейших уступок диктатуры, должны были неукоснительно придерживаться буквы закона.

Многогранное насилие

История судеб, постигших Хулиана Бестейро, Мигеля Эрнандеса, Льюиса Компаньса, Хулиана Зугазагойтию и их семьи, не отвечает стремлению франкистской репрессивной практики накапливать один пример за другим. Упоминание о них призвано проиллюстрировать на основе конкретных примеров, несомненно, наиболее ярких, наличие ряда элементов, повторение которых приводит нас к выводу о существовании метода, систематической логики, которая направляла действия режима. Исходя из этих предпосылок и с учетом большого количества научной литературы, накопленной по этой теме, мы можем сформулировать по крайней мере шесть характеристик, присущих франкистскому насилию: их сквозной, превентивный, гибкий, многогранный, инкриминирующий и циничный характер.

Ни возрастные, ни классовые критерии не были гарантиями, позволяющими избежать репрессий. Не спасало даже принятие пострига: как мы видели в случае с баскскими капелланами, несмотря на то что защита католической церкви была одним из столпов режима, по их мнению, одни священники были более католиками, чем другие, а неугодных без колебаний сажали в тюрьму[92]. Особого упоминания заслуживает гендерный вопрос, подробно изученный, в частности, Мэри Наш, Моникой Морено, Миртой Нуньес и Пурой Санчес. Все они пришли к единодушному мнению: принадлежность к женскому полу не гарантировала снисхождения победителей. Напротив, если, как в случае с Кончитой Монрас, было доказано, что женщины действовали не «под влиянием мужа», но как сознательные «сторонники крайних идеалов», это вызывало двойное осуждение, поскольку они не просто были «красными», но и отказались от природной женственности. Последнее условие, по мнению режима, было несовместимо с поведением таких фигур, как Долорес Ибаррури, приговоренная в феврале 1941 года к выплате «всего лишь» двадцати пяти миллионов песет, когда ее состояние оценивалось чуть более чем в три тысячи, при этом указывалось, что ее ораторское искусство было отмечено «дерзостью и лексикой, невообразимыми для человека, тем более для женщины»[93]. Исходя из этих предпосылок, неудивительно, что женские тюрьмы и камеры стали одним из мест наибольшей физической и психологической нагрузки в послевоенный период – практика сексуальных домогательств и надругательств была широко распространена и поощрялась властями[94].

Эти унижения, а также продолжающиеся процессы чистки и посмертных взысканий отнюдь не были обычными проявлениями ожесточения: согласно франкистской логике, это был наилучший способ предотвратить стремление к сопротивлению и жажду мести со стороны семей репрессированных. Лишая их материальных средств к существованию, облагая штрафами, присуждая конфискации и отбирая право голоса, режим ожидал, что они будут вынуждены посвятить всю свою энергию элементарному выживанию, к тому же в отдельных случаях у них не останется иного выхода, кроме как заняться теневой экономикой, проституцией, попрошайничеством или преступностью[95]. Как и во время войны, когда предпочтение отдавалось поэтапной оккупации