Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

модель и проект будущего, задуманный диктатурой Франко[52]. Всесторонне изученный Мануэлем Альваро Дуэньясом, LRP не ограничивался нормативной базой для политической чистки, как это может показаться на первый взгляд, но предусматривал полную реорганизацию, пусть и временную, сосуществования населения, которое де-факто отныне делилось на граждан первой и второй категорий.

Наделенный способностью путешествовать во времени, этот закон отступал назад вплоть до попытки мятежа в октябре 1934 года, дабы установить причину «подрыва всякого порядка», которому подверглась Испания, одновременно возложив вину за развязывание гражданской войны на всех левых и сепаратистов. Следовательно, все, кто состоял в каких-либо организациях такого рода – партиях, профсоюзах и группировках, которые отныне и навек были запрещены, – или выступал против славного Национального движения (действием или бездействием, поскольку предусматривалась также «опасная пассивность» или «пребывание за границей более двух месяцев»), могли быть законно привлечены к ответственности. Осужденных ожидали три вида наказаний, которые варьировались в зависимости от степени тяжести содеянного: частичное или полное лишение права заниматься определенными профессиями с потерей работы не только на государственной службе, но и в частном секторе; невозможность свободного передвижения по стране с наказанием в виде лишения свободы или изгнания с места проживания, а также материальный штраф вплоть до «полной потери имущества». И наконец, чтобы у провинившихся не оставалось никаких сомнений в том, что они исключены из нового национального сообщества, предусматривалась «в случаях крайней серьезности содеянного потеря гражданства для тех, кто не заслуживает чести называться испанцем»[53].

С начала века практически всеми государствами межвоенного периода стало весьма модно – благодаря извечным пионерам, таким как Турция и Советский Союз, а также Швейцария и Соединенные Штаты, – использовать ограничение и лишение гражданства в качестве инструментов для гомогенизирования своего населения, в то время как в тоталитарных странах больше усилий тратилось на установление канонов идеального гражданина. Так, в июле 1933 года гитлеровская Германия разработала первое подобное постановление, которое впоследствии было усилено печально известными Нюрнбергскими законами (1935), в то время как Муссолини пришлось ждать тоталитарного поворота (svolta totalitaria) конца 1930-х годов, чтобы отточить создание нового фашистского человека, руководствуясь, в частности, расистскими законами против коренных народов в колониях (1937) и антисемитскими законами в метрополии (1938). Будучи примерной ученицей тех и других, диктатура Франко, таким образом, присоединилась к режимам, которые лишили часть своих жителей «права иметь права», после чего тысячи республиканских изгнанников пополнили «постоянно растущий новый народ, состоящий из апатридов». По блестящим словам Ханны Арендт, которая сама была лицом без гражданства, это была «самая симптоматичная группа в современной политике», поскольку «начиная с Первой мировой войны каждое политическое событие добавляло новую категорию к группе тех, кто жил вне защиты закона», что, как вскоре убедятся испанские красные, должно было сыграть решающую роль в развязывании Холокоста[54].

Тоталитарный характер LRP проявлялся также в различии, которое, как и в Германии, проводилось на практике между победителями, которые с тех пор считались полноправными гражданами (Reichsbürgerschaft), и побежденными, которые, несмотря на сохранение гражданства, были в определенной степени ограничены в своих трудовых правах и правах передвижения (Staatsangehörigkeit). Кроме того, в отличие от расовых, этнических и религиозных критериев, применяемых в Германии, которые с энтузиазмом узаконивались биомедицинскими науками того времени, почти полное отсутствие подобных меньшинств в Испании вызывало необходимость основываться исключительно на факторах политической активности. Несомненно, определить последние было труднее, несмотря на то что доктор Антонио Вальехо-Нагера был полон решимости продемонстрировать «тесную связь между марксизмом и умственной неполноценностью» с помощью психиатрических экспериментов над членами интербригад в концентрационных лагерях и республиканскими заключенными в тюрьме Малаги, пытаясь таким образом покрыть лаком научного объективизма создание нового общества, изолирующего «антисоциальных психопатов»[55].

Активное присутствие во франкистской репрессивной системе таких фигур, как Вальехо-Нагера, изначально связанный с монархическим консерватизмом, но прежде всего радикализация их позиций – несколькими годами ранее, руководствуясь доктриной Ватикана, он был категорически против любых мер «социальной профилактики», о чем говорил в журнале Acción Española[56], – свидетельствует о важности опыта гражданской войны в политическом единообразии, которое лежало в основе диктатуры. Как отметил Ферран Гальего, война спровоцировала фашизацию традиционных правых в «доктринальном синтезе 18 июля, согласовании действий всех националистических сил путем систематического насилия и создании конкретной формы сплоченности, основанной на боевом опыте и возрождающейся мифологии, которая сопровождала этот процесс»[57].

Таким образом, в LRP, как и во всем изначальном законодательстве диктатуры, элементы тоталитарных инноваций, привнесенные фалангистскими секторами, сочетались с консервативными и католическими антилиберальными традициями. Более того, этот синтез происходил абсолютно естественно как результат переговоров между различными силами. Переговоров, в которых присутствовала напряженность, но в которых не было несоответствий, выявившихся позже[58].

Так, армия и однопартийная система, несомненно, предпочли бы единолично управлять применением этой особой юрисдикции, но обе соглашались с тем, что каждый региональный суд по политическим делам должен состоять из представителей обоих секторов, к которым добавится третий член: профессиональный магистрат. Что касается последних, то и для юридического сообщества – в его наиболее корпоративном и традиционном аспекте, поскольку оно пошло по пути своих наиболее прогрессивных секторов, – не было проблем, которые перестали бы существовать из-за процессуальных помех, таких как презумпция невиновности (в одном из подготовительных постановлений LRP обвиняемого называли «истинным виновником») или понятие наследственной и коллективной вины – «экономические санкции вступят в силу, даже если виновный умрет […] и перейдут к наследникам», – что прямо противоречило либеральной идее индивидуальной ответственности.

Смешанный характер этой юрисдикции, основанный на националистической преемственности и слиянии, давал о себе знать и при определении того, кто будет выдавать отчеты и поручительства, на которых должно основываться решение судов. Во время диктатуры Примо де Риверы местные отряды народного ополчения, куда под военным надзором и с благословения Церкви обычно набирали местные «живые силы», выполняли предварительные задачи по сбору информации о «подозрительных лицах» на соответствующей территории[59]. Во времена франкистской диктатуры к традиционному рецепту «алькальд […] приходской священник и начальник отделения Гражданской гвардии» в качестве нового ингредиента добавлялся «местный вождь традиционной испанской фаланги и из JONS», круг власти, который с этого момента должен был представлять так называемое «общество одобрения»[60].

Самым наглядным доказательством того, что в итоге все одобряли такое распределение функций, является то, что диктатуре никогда не приходилось долго искать исполнителей своего своеобразного правосудия: высшие чины и военные аудиторы охотно сотрудничали, как и фалангисты, для которых долгожданная «судебная революция» стала одной из звездных серий так и не вышедшего сезона «надвигающейся революции». Кроме того, у системы не было недостатка в действующих судьях, руководствующихся своим консерватизмом или строго позитивистским пониманием юридической практики и готовых применять новое