Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

1940 года начался процесс пересмотра любой натурализации, выданной с 1927 года, что привело к увеличению числа лиц без гражданства. Тщательно очищенная от своих еврейских членов благодаря новому антисемитскому уставу, судебная власть приветствовала в августе 1941 года создание «специальных секций» в апелляционных судах, которым было поручено задним числом рассматривать дела о преступлениях, связанных с недавно запрещенными тайными обществами, такими как масонство, и подрывными движениями, такими как коммунизм[72]. И все это потому, что, как заявил маршал Петен в августе 1940 года, «невозможен нейтралитет между правдой и ложью, между добром и злом, между здоровьем и болезнью, между порядком и беспорядком, между Францией и анти-Францией»[73]. Несомненно, каждый фашистский режим претендовал на вольный стих, однако все они рифмовались.

Обратная сторона монеты

В соответствии с биполярной концепцией своих собственных обществ, основанной на «различии друга и врага», придуманном теоретиком Карлом Шмиттом, чистки и особые юрисдикции фашистов имели еще один важный общий элемент: то, что одна рука отбирала у врагов, другая раздавала друзьям[74]. Таким образом, было бы ошибкой интерпретировать LRP, Закон, устанавливающий Правила увольнения государственных служащих (от 10 февраля 1939 г.), или LRMC как исключительно карательные. Многие политические и социальные слои позитивно воспринимали все эти правила, а соответственно и саму диктатуру.

Как мы указывали ранее, одним из основополагающих столпов закона об ответственности была его экономическая составляющая, которая предусматривала широкую программу изъятий, начатых уже во время конфликта и осуществлявшихся в двух направлениях. Одно из них касалось всех запрещенных партий и организаций, чье имущество «полностью переходило в собственность государства». Другая была сосредоточена на отдельных лицах и их семьях, которые, столкнувшись с жесткими санкциями, теряли сбережения, откладываемые в продолжение всей жизни, предприятия и недвижимое имущество, отчужденные или зарегистрированные в качестве гарантии выплат. Само собой разумеется, что франкистское государство использовало весь этот поток экспроприаций, чтобы вознаграждать сторонников, завоевывать доверие колеблющихся и еще больше унижать своих жертв.

Единственная партия была одним из главных бенефициаров при распределении благ, во многих случаях это выглядело как легализация захваченного фалангистскими ополченцами, которые контролировали или оккупировали какую-либо местность во время войны. По мере того как бывшие культурные учреждения, частные дома и штаб-квартиры левых партий превращались в новые местные и провинциальные представительства FET и JONS, эмблема ярма и стрел все более распространялась в городских и сельских районах по всей стране. Аналогичным образом изъятие печатных станков и оборудования у многочисленных рабочих и республиканских типографий способствовало формированию так называемой цепочки прессы Движения, группы примерно из сорока газет и радиостанций, которые служили передаточным ремнем для фалангистских лозунгов и, хотя никогда не пользовались излишним авторитетом, во многих провинциях представляли собой практически единственный источник информации.

Некоторые из этих конфискаций стали символом идеологических последствий такой передачи имущества. Уже во время войны La Voz de Navarra – рупор Баскской националистической партии (PNV) в регионе – был преобразован фалангистами в ¡Arriba España!, они же присвоили газету El Pueblo Gallego, основанную депутатом-либералом и галисийским патриотом Мануэлем Портелой Вальядаресом[75]. Следуя аналогичной модели, в феврале и марте 1939 года ежедневные газеты Solidaridad Obrera в Барселоне и El Sol в Мадриде, представители соответственно анархо-синдикалистской Национальной конфедерации труда (НКТ) и кругов прогрессивной столичной буржуазии, были преобразованы в Solidaridad Nacional во главе с Луйсом Санта Мариной, а орган Вертикального профсоюза (Sindicato Vertical) – в Arriba. Órgano oficial de FET y de las JONS, которым последовательно руководили Хосе Мария Альфаро и Ксавьер де Эчарри[76]. Аналогичным образом Мадридский Атеней, историческая институция либеральной и республиканской интеллигенции, стал Дворцом культуры провинциальной делегации Движения в Мадриде, а также штаб-квартирой фалангистских профсоюзов преподавателей средних и высших учебных заведений[77].

Конечно, не только FET и JONS выиграли от этих махинаций с недвижимостью: тысячи объектов и земель, право собственности на которые оспаривалось между муниципалитетами и католической церковью, особенно после того, как Вторая республика отменила государственный конфессионализм, в итоге достались Граду Божьему, как называли Мадрид. И сделали они это в сопровождении новых знаковых завоеваний, таких как старый «Институт-Школа» (Instituto Escuela) и помещение Студенческого общежития, детища ненавистного ILE. Расположенные напротив мадридской улицы Серрано, оба этих здания в итоге были интегрированы в благородный фасад цитадели Высшего совета по научным исследованиям (Consejo Superior de Investigaciones Científicas, CSIC), обретя гораздо более респектабельное наименование и назначение. Так, Центр среднего образования был переименован в Институт Рамиро де Маэсту, и только название его баскетбольного клуба «Эстудиантес» (1948) косвенно указывало на его происхождение. А зрительный зал, открытый в 1933 году выступлением танцовщицы Ла Архентина, которой подыгрывал на фортепиано Федерико Гарсиа Лорка, был передан «Опус Деи». В соответствии с самим характером CSIC, созданного потому, что «нам нужна католическая наука», он был передан Мигелю Фисаку, звездному архитектору этого проекта, для смелого пространственного преобразования – вера, современность и фашизм никогда не враждовали – в нынешнюю церковь Святого Духа[78].

Захват недвижимости также практиковался высшими иерархами диктатуры, в том числе, как хорошо известно, самим Франсиско Франко. Несмотря на военную строгость и христианский аскетизм, отличавшие диктатора и его политический класс и культивируемые пропагандой режима в течение многих лет, а позже воспроизведенного в лживых мемуарах его министров, выходивших без какой-либо проверки, все они пользовались своим положением для присваивания самых сочных кусков[79]. Во многих случаях им даже не приходилось проявлять инициативу, поскольку они хорошо знали, что сотрудники администрации возьмут на себя организацию необходимых формальностей, рассчитывая им угодить.

Так, в соответствии с популярной формулой «народной поддержки» и убедительных «приглашений» родственников репрессированных с целью содействия продаже зданий и земель в 1938 году алькальд Севильи Рамон де Карранса передал генералу Гонсало Кейпо де Льяно имение Гамбогас. Со своей стороны, городской совет Херес-де-ла-Фронтера в том же году подарил командору Сальвадору Арисону роскошное поместье. А писатель Хосе Мария Пеман руководил строительством и передачей в 1946 году генералу Хосе Энрике Вареле своего кадисского шале. Эта технология возникла в 1938 году, когда по инициативе предпринимателя Педро Баррие де ла Маса была организована Хунта Про-Пасо (Junta Pro Pazo), целью которой стало приобретение для главы государства исторического Пасо-де-Мейрас, бывшей резиденции писательницы Эмилии Пардо Басан. Цель была достигнута в 1941 году, когда виллу зарегистрировали – особым распоряжением, поскольку сделано это было в индивидуальном порядке – на имя Франко. Эти методы, отнюдь не являющиеся результатом восторженной атмосферы войны и раннего послевоенного периода, вскоре начали проводиться регулярно. В августе 1962 года тот же Баррие де ла Маса – мажоритарный акционер банка «Пастор» и благодарный учредитель компании Fenosa после конфискации Electra Popular Coruñesa у убитого республиканского предпринимателя Хосе Миньонеса – купил на аукционе, где могли участвовать только он и