Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

еще одной ложью, с помощью которой он пытался скрыть свою ответственность, поскольку в 1977 году было гораздо удобнее писать против репрессий, чем признавать, что лично принимал в них активное участие, движимый желанием отомстить за убийство своих братьев, Хосе и Фернандо, в революционном Мадриде[109]. Ложь еще и потому, что он даже не удосужился соблюсти букву закона, который предусматривал возможность освобождения для лиц, достигших семидесятилетнего возраста, что, однако, не распространялось на Хулиана Бестейро, несмотря на постоянные просьбы Долорес Себриан. И наконец, имели место ложные обещания, подобные обещаниям генерала Гонсало Кейпо де Льяно в одном из его безумных выступлений по радио Севильи, в котором он заявил, что Компаньс «выпустил из Барселоны более пяти тысяч правых, что, несомненно, должно снизить лежащую на нем ответственность. Да не забудет этого Бог!»[110]. Можно надеяться, что так оно и оказалось, однако это не помогло бедняге избежать смертного приговора.

Совокупный результат этих многогранных репрессий ужасал, причем как в качественном, так и в количественном отношении. Что касается последнего, необходимость точно установить цифры результатов франкистского насилия представляет собой, если использовать понятие, введенное Примо Леви, подлинный «долг памяти». Это выходит далеко за рамки уничижительной идеи, что в последние годы историография только и занималась подсчетом мертвых. Нельзя забывать, что «цифры имеют первостепенное значение, потому что они сами рассказывают историю»[111]. Если следовать подсчетам специалистов, от 130 000 до 140 000 человек – 3 % из них женщины – были убиты франкистским государством по политическим мотивам с начала гражданской войны, из них около 50 000 приходится на послевоенный период, с 1939 по 1948 год. К этим цифрам следует добавить несколько тысяч жертв голода, лишений и антисанитарных условий в тюрьмах и концентрационных лагерях, смертность в трудовых лагерях в условиях рабской эксплуатации, а также жертвы местных репрессий и погромов, которые обычно не регистрировались официально. Если мы добавим к этому сводные данные об изгнанниках – их было как минимум около трехсот тысяч человек, – мы получим социологический профиль репрессированных, подавляющее большинство которых представляли собой молодые люди трудоспособного возраста, а если учесть, что общая численность населения Испании в 1935 году составляла около двадцати пяти миллионов человек, то история, которую нам рассказывают цифры, это история демографической катастрофы и человеческой декапитализации колоссальных масштабов, которых не знала ни одна другая страна Западной Европы вне учета военного контекста, что до 1939 года могло сравниться, каким бы удивительным это ни казалось нам сегодня, с Италией Муссолини и Германией Гитлера.

Между истреблением и перевоспитанием

Как бы ни старался Франко оправдать свой ответ «чего бы это ни стоило» на заданный Джеем Алленом вопрос, готов ли он «расстрелять половину Испании», чтобы достичь своих целей[112], вместе с остальными ответственными за диктатуру он вскоре обнаружил, что его идеальная модель репрессий оказалась на грани провала. Тюремная система, которой руководил военный пропагандист Максимо Куэрво Радигалес, при изначальной вместимости порядка двадцати тысяч заключенных содержала в 1940 году не менее 270 000 человек – чуть менее 10 % из них составляли женщины, а несовершеннолетние, находящиеся на их иждивении, и вовсе не были учтены. К ним добавились, как мы видели, тысячи заключенных, ожидающих сортировки в концентрационных лагерях, которые функционировали непрерывно с гражданской войны до послевоенного периода, а последний лагерь, Миранда-де-Эбро, был закрыт только в январе 1947 года[113]. В этих условиях, дававших отрицательный логистический и экономический эффект, который усугубляло дальнейшее накопление досье, поступавших из специальных юрисдикций, а администрация работала на пределе своих возможностей, поскольку сама по себе требовала чисток и отладки, у режима оставался единственный выбор: отработать формулу искупления. С этой целью он избрал различные меры по освобождению из-под стражи – например, условно-досрочное освобождение и прежде всего перевоспитание.

Опять же, речь шла не о нововведениях, но о возобновлении и расширении инициатив, начатых еще во время войны, особенно после того, как изначальный государственный переворот превратился в течение 1937 года в длительный конфликт на истощение. В то время власти признали необходимость задействовать все доступные людские ресурсы, что включало в себя – военный прагматизм обязывал – предложение захваченным в плен солдатам-республиканцам «пройти переподготовку» и служить в рядах франкистов, но прежде всего их мобилизация в качестве военизированных рабочих строительных батальонов, если они не считались законченными врагами[114]. Этот вариант стал идеологическим решением, укрепляя священный союз между националистическим движением и католической церковью, чьи заповеди, разумеется, предписывали не только наказание виновных, но и попытки вернуть в лоно Церкви тех заблудших овец, которые готовы были покаяться[115]. В этой связи, какой бы оппортунистической ни была подобная стратегия и каким бы долгим и болезненным ни был путь исправления, назначенный для достижения покаяния, само существование возможности искупления чрезвычайно затрудняет употребление концепции «геноцида» в отношении послевоенных репрессий франкистов. В отличие от истребления, проводимого по этническим и расовым признакам, речь шла о возвращении некоторых блудных сыновей в лоно национальной общности[116].

Поскольку испанский случай, вероятно, лучше, чем какой-либо другой, отражает концептуальные и прежде всего исторические причины того, насколько проблематичной оказывается попытка применить понятия «геноцид» и «преступления против человечности», вытекающие из международного права, к защите прав человека и политической свободы внутри государств, мы считаем необходимым сделать небольшое уточнение.

Как мы уже отмечали ранее, франкистские репрессии уходили своими корнями в контекст гражданской войны и были направлены против врага, по сути, внутреннего, – несмотря на то что упоминались заговоры и «тайные международные силы», – который почти исключительно определялся факторами политической борьбы, что затрудняло точное прослеживание очертаний группы, подлежащей уничтожению. Режим использовал общее наименование «красные» или ссылался в своем законодательстве на Народный фронт, но это были не более чем упрощения, которые никоим образом не отражали идеологического разнообразия антифашизма и оставляли без внимания многочисленные либеральные и националистические силы, которые в равной степени подвергались преследованиям. Фактически во время войны и сразу после ее окончания немецкие и итальянские наблюдатели указывали на такие обстоятельства, как отсутствие внешнего или расового врага и необходимость гражданской войны для завоевания власти, как на слабые стороны построения настоящего фашистского государства. Однако, как это ни парадоксально, очевидные слабости диктатуры Франко в итоге стали ее важнейшей гарантией постоянства и безнаказанности.

Действительно, в конце Второй мировой войны союзные державы, потрясенные масштабами нацистских зверств, впервые включили в Устав Международного военного трибунала в Нюрнберге (1945) понятие «преступления против человечности». Оно было направлено на то, чтобы наказать действия, предпринятые национал-социалистическим режимом против оккупированного населения, а также против его собственных граждан и лиц без гражданства. Параллельно с этим на основе исследований польского юриста Рафаэля Лемкина развивалась концепция «геноцида», отнесенная к «преступлениям против человечности», которая в своей первой официальной