Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Гвадалквивира. Отряды для подъема разоренных регионов отстраивали разрушенные Брунете и Бельчите. Пиренейская граница была укреплена строительством линии «P»; тысячи людей были использованы для удовлетворения диктаторской мании величия в гигантской каменоломне Долины Павших.

В своих расчетах многие испанские предприниматели рассуждали так же, как промышленник Оскар Шиндлер в знаменитом фильме Стивена Спилберга «Список Шиндлера» (1993), который говорил своему управляющему Ицхаку Штерну, зная, что в его распоряжении есть еврейские рабы, работающие на принадлежавшей ему фабрике по производству эмалированных изделий: «Если поляки стоят дороже, почему я должен нанимать поляков?» Таким образом, такие компании, как Dragados y Construcciones, Carbones Asturianos, Banús, Cementos Portland-Iberia, Cementos Asland или Мадридское метро, широко использовали людские ресурсы Патроната для отбывающих наказание (Patronato para la Redención de Penas). После стольких лет рабочего движения, забастовок, протестов и создания профсоюзов это было похоже на манну небесную[124].

Второй механизм искупления касается вопроса о «детях Социальной помощи» и «украденных детях» диктатуры. Опять же, источником проблемы была гражданская война, а именно массовые казни, проведенные мятежниками. Одним из побочных эффектов гражданской войны было увеличение числа сирот, во многих случаях утративших обоих родителей, – учитывая важность семейных связей в политической культуре. Так было с дочерьми Рамона Асина и Кончиты Монрас: Катей и Соль. Как показали исследования Анхелы Сенарро и Рикарда Виньеса, к этим несовершеннолетним присоединились возвращенные из эвакуации во время конфликта маленькие дети, чьи личности сложно было установить, а также те, чьи родители не были найдены, – все они стали «детьми, брошенными красными», как называла их циничная пропаганда режима, в которую внесла немалый вклад писательница Кармен де Икаса, – а также младенцы, родившиеся и выросшие в женских тюрьмах, многие из которых были отняты у матерей, в первую очередь у приговоренных к смертной казни[125].

Поскольку марксистская идеология, в отличие от расовых критериев, «не передавалась по наследству, вина за антинациональные действия не возлагалась на сироту», которого охотно брали под свою опеку «государство и Движение […] для службы на благо нации». В связи с этим в ноябре 1940 года франкистское государство официально возложило на Социальную помощь (Auxilio Social, AS) – Национальную делегацию FET-JONS, основанную Мерседес Санс-Бачильер и Хавьером Мартинесом де Бедоя, – «опеку и заботу» об «этих детях, осиротевших в результате Национальной революции и войны», лишая опеки над ними близких родственников в тех случаях, когда существовали «веские основания считать ее […] вредной […] для их образования и воспитания»[126]. Все это подчеркивало не только важность партии, но и степень ее совместимости с католической церковью, теоретически ярой защитницей традиционной модели семьи, но отныне подчинявшей семейные узы целям рехристианизации, даже если это означало вмешательство государственных властей в частную жизнь.

Во имя разрешения столь вопиющего противоречия, которое сильно напоминало другие программы социальной инженерии, применяемые по отношению к детям, – например, Законодательство о коренных народах Австралии и положения о предоставлении полноценного гражданства рейха детям смешанной немецкой и еврейской крови, – франкистские правила предусматривали еще одну меру: передачу некоторых оставшихся без попечения несовершеннолетних «лицам с высокими моральными качествами, которые гарантированно обеспечат воспитание сирот в благоприятной семейной среде, безупречной с трех точек зрения: религиозной, этической и национальной». Это открывало дверь для передачи детей на усыновление семьям, активно поддерживающим режим, которые брали их не обязательно в силу альтруизма или бесплодия. Иногда, как отмечал сам национальный представитель AS Мануэль Мартинес де Тена, речь шла о том, чтобы «найти в высшей степени дешевого слугу»[127]. В любом случае эта политика обеспечивала выгоду от того же двойного охвата, доктринального и юридического, на котором режим основывал каждую из своих стратегий. Так, по мнению одного из медицинских советников, Хесуса Эрсиллы, снова была применена теория Вальехо-Нагеры о марксизме, заражение которым происходило преимущественно в результате социальных контактов, в результате чего «изоляция подобных субъектов с детства могла бы избавить общество от страшной чумы»[128]. Между тем закон от 4 декабря 1941 года разрешал регистрацию в загсе тех детей, происхождение которых не удалось – или не возникло желания – установить, что позволяло присвоить им новые имена и фамилии. Разумеется, без каких-либо излишних выкрутасов со святцами, поскольку законодатель строго предупредил, что «имена должны быть самыми обычными»[129].

К счастью, Катю и Соль удочерили их дядя и тетя, Сантос Асин и Роса Солано, которые привили им «правильные» взгляды и сменили их анархистские имена на Ана Мария и Марисоль. Последняя, переживая травму самоидентичности, вызванную перевоспитанием, стала военнослужащей Боевых стрел молодежи и членом Католического движения. «Прошло довольно много времени, пока мне удалось стать самой собой», – отмечала она[130]. Однако многим другим повезло меньше. Точные данные отсутствуют, однако имеющиеся цифры свидетельствуют о том, что в 1943 году в тюрьмах или под опекой государства находилось около 20 000 детей. Сотни из них были отданы на усыновление без каких-либо гарантий; практика изымания из семей не прекратилась и после войны, в то время как тысячи других, к которым присоединились дети, осиротевшие в результате голода, нестабильности и болезней, воспитывались в приютах AS, средстве «поглощения, интеграции и возрождения, которое Новое государство предусматривало для детей анти-Испании»[131]. Достаточно взглянуть в глаза любому из персонажей, нарисованных Карлосом Хименесом в графическом романе «Паракуэльос», чтобы убедиться в сомнительном успехе католизации, которой они были насильственно подвергнуты.

Тот факт, что политика диктатуры не смогла убедить побежденных, не означает тем не менее, что она была неэффективна с точки зрения как своей социальной поддержки, так и консолидации во власти. Фактически все это многогранное насилие, как и процессы аккультурации и перевоспитания, стали ключевыми для поддержания системы в течение четырех долгих десятилетий. По меткому выражению Хавьера Родриго, «франкизм заложил основу своей долгой жизни в виде колоссальных инвестиций в насилие, сделанных во время войны и в послевоенный период, а затем распоряжался доходами»[132].

Накопление репрессивного капитала фактически привело к тому, что с конца сороковых годов диктатуре больше не приходилось прибегать к массовому наказанию недовольного населения. Однако уменьшение интенсивности не означает, что насилие отсутствовало во время так называемого «второго франкизма», несмотря на то что некоторые известные журналисты охарактеризовали его как «мягкую диктатуру»[133]. Франкистское насилие не исчезло, но приспособило свою практику к гораздо более строгим параметрам мирового послевоенного периода, по сути же не утратив ни одной из своих первоначальных характеристик. Как мы увидим, во многих своих формах репрессии сохранили сквозной, циничный и превентивный характер. Об этом свидетельствует создание специального проекта для священников в провинциальной тюрьме Саморы в 1968 году, а также процесс и смертный приговор Хулиану Гримау в 1963 году, через несколько месяцев после