Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

территории, что давало возможность более эффективно очистить ее от врагов[96], конечной целью Франко и диктатуры была не только кратковременная победа, но также и меры против следующего поколения левых активистов. Таким же превентивным был и их наглядный характер. При малейшей угрозе репрессивный ответ был совершенно непропорционален содеянному, зато таким образом удавалось запугать тех, кто думал уйти в подполье и присоединиться к оппозиции.

Как и большая часть фашистских режимов на ранних этапах своего существования, а именно на стадиях радикализации в условиях войны, когда все барьеры рушились, диктатура Франко варьировала степень своего насилия в зависимости от международной ситуации и расчета между самоутверждением для внутреннего пользования и политическими издержками внешнего восприятия. Таким образом, интенсивность и публичность репрессий служат отличным термометром для измерения уверенности в себе режима в каждый момент его существования: чем более сильным он себя чувствовал, тем более безнаказанно действовал. Точно так же, как нацистский режим временно смягчил свою антисемитскую риторику перед проведением Олимпийских игр 1936 года и замедлил программу эвтаназии «операции Т4» перед лицом протестов католических кругов[97], диктатура Франко умела приспосабливаться к требованиям времени. Так, например, в начале своего становления она заменила смертный приговор Хулиану Бестейро и Мигелю Эрнандесу в ответ на зарубежный резонанс. Или когда под давлением послевоенной изоляции в октябре 1945 года предоставила частичное помилование лицам, осужденным за военный мятеж, а в 1946 году была вынуждена отменить некоторые смертные приговоры коммунистическим боевикам, поскольку казни бывших участников Сопротивления вызывали недовольство французского общественного мнения[98]. Или в 1947 году, чтобы угодить посланнице Аргентины Эвите Перон, чья помощь казалась жизненно необходимой и которая проявила интерес к другой исторической подпольной коммунистической активистке, Хуане Донье, получив отчаянное письмо от ее сына Алексиса с просьбой о помиловании[99]. Иными словами, франкистская диктатура была чувствительна к давлению, как внешнему, так и внутреннему, что прямо указывает на ответственность церковной иерархии за отсутствие прощения и стремление отомстить. Чтобы освободить из тюрьмы «не тех» баскских священников, она позволила себе услышать их голос, однако трудно было услышать едва различимый шепот в тюрьмах и концентрационных лагерях.

Помимо прочего, эта зависимость не сильно обременяла режим, поскольку казни были не единственным способом применить насилие. Чтобы устранить неугодных, не обязательно было приговаривать их к смертной казни. Голод, болезни, постоянные переезды, жестокое обращение или сильное социальное давление вполне могли способствовать завершению работы. Так было, как мы видели, с «прощенными» Бестейро и Мигелем Эрнандесом. Участницы «Скованных одной цепью» также не избежали этой участи: Бласа Хименес, ставшая во времена Республики символом женской сельской эмансипации, заняв пост алькальда ла-манчского поселка Альгамбра, была приговорена к смертной казни. И хотя приговор был заменен на упомянутые тридцать лет заключения, в условиях пыток, которым ее подвергали в тюрьме Аморебиета, она не прожила и десяти месяцев[100].

Согласно недавним исследованиям, «можно лишь удивляться, что при перечислении голодающих регионов современности часто упускается из виду Испания […] сороковых годов […] где, по имеющимся цифрам, от голода умерли около 200 000 человек». К этому следует добавить распространение таких болезней, «как авитаминоз, туберкулез или сыпной тиф […] прямое следствие длительного недоедания»[101]. Можно спорить о том, в какой степени эту ситуацию породила собственно диктатура, или же она стала результатом рокового стечения обстоятельств. Но не подлежит сомнению ее использование в качестве политического оружия, а также неравенство в распределении продовольствия, которое напрямую зависело от степени раскаяния народных классов, особенно в крупных республиканских городах – Барселоне, Валенсии и, прежде всего, «затрапезном Мадриде», воспетом певицей Селией Гамес, – вынужденных искупить грех своей эгалитарной дерзости[102]. Эти и другие действия режима, такие как изгнание и депортация, которые влекли за собой появление множества изгоев и непрекращающиеся преследования побежденных даже после их освобождения (унижения и нападения были обычным делом, как в случае бывшей активистки, коммунистки Томасы Куэвас, ставшей после освобождения из тюрьмы в 1945 году объектом подобного преследования, «которое изувечило ее позвоночник на всю оставшуюся жизнь»), отражались и на количестве самоубийств, «значительно возросшем в послевоенные годы»[103].

Во время всех этих репрессий диктатура искала и находила сочувствие в институциях и обществе, которые, таким образом, оставались тесно связанными с новым государством и его дальнейшим существованием. Испанская католическая церковь, устранив несогласные элементы, подобные епископам Франсиску Видалю-и-Барракеру и Матео Мухике, и подстрекаемая антиклерикальными мерами Второй республики и страшными атеистическими настроениями революционеров, была на всех уровнях вовлечена в действия системы и превратилась в основное орудие ее легитимации. По мнению историка и бенедиктинского монаха Хилари Рагера, это была «серьезная оплошность», учитывая степень отождествления, установившуюся между церковной иерархией и элитой режима[104]. То же самое произошло с армией и органами безопасности, такими как Гражданская гвардия, которые ранее отличались гораздо большим внутренним разнообразием, чем принято считать, и которым война и послевоенный период дали возможность провести глубокую чистку и реорганизацию – Гражданская гвардия в сентябре 1939 года перешла в подчинение Военному министерству, что включало ее использование в качестве приоритетного инструмента разведки и судебного преследования, что, несомненно, было способом оценить степень ее послушания и вовлекать структурно[105].

Значительная часть населения также была призвана активно участвовать в репрессивных мероприятиях в качестве информаторов, что сделало донос «главной опорой правосудия Франко»[106]. И наконец, на вершине пирамиды находился сам диктатор, который через одно из своих доверенных лиц, Лоренсо Мартинеса Фусету из военно-юридического корпуса, был осведомлен обо всех смертных приговорах военных трибуналов и должен был лично их утверждать. Однако, прежде чем добраться до штаба генералиссимуса, а затем и до дворца Эль-Пардо, требовалось участие целого легиона следователей, осведомителей, судей и силовиков – целой машины, чьи шестеренки подталкивали имена в направлении каудильо, чтобы он в конечном счете поставил свою подпись в графе «осведомлен».

Кроме того, франкистское насилие, в полном соответствии еще с одной из типичных черт фашистских режимов, основывалось на лжи[107]. Только таким образом можно оценить заявления Франко, сделанные перед неизбежным окончанием гражданской войны, что, «если ваши руки не обагрены кровью, бояться вам нечего», – этот лозунг был приписан премьер-министру Невиллу Чемберлену и упомянут в штаб-квартире британского парламента. Ложью также было использование военных трибуналов, с помощью которых, как отметил Питер Андерсон, предполагалось донести до международного сообщества, что действия осуществляются в рамках Женевской конвенции 1929 года[108], чтобы судить за преступные военные мятежи только тех, кто сдержал свою конституционную клятву служить Республике. «Правосудие наоборот», как назвал его в своих мемуарах сам Рамон Серрано Суньер, тем не менее это знаменитое выражение было всего лишь