Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

один из сотрудников Движения в Ла-Корунье, Дом Корниде, нарядный дворец, собственность на который он немедленно передал донье Кармен Поло, влюбленной в этот особняк с 1950-х годов. Подобные приобретения, по логике вещей, заслуживали соответствующего убранства. Много говорилось о любви Германа Геринга к картинам из французских музеев, но следует также упомянуть и скульптуры пророков Исаака и Авраама из портика Славы собора Сантьяго-де-Компостела, которые переместились в вестибюль Дома Корниде, а затем в часовню в Пасо-де-Мейрас[80].

Наряду с грабежом институционального характера или связанным с лидерами режима существовали и другие процессы, менее заметные, но способные охватывать большую часть населения и прямо или косвенно делать ее соучастницей чистки. Если осужденные на выплату финансовой компенсации и их семьи были вынуждены срочно и невыгодно для себя продавать свое имущество, всегда находились покупатели-оппортунисты, нотариусы и регистраторы, которые выполняли необходимые формальности. Этот мир до сих пор мало изучен историографией, однако накрепко отпечатался в народной памяти и напоминает узурпацию, которой подвергалось еврейское население, поскольку включал в себя также продажу с аукциона имущества, принадлежащего изгнанникам, чья неспособность уплатить налоговые взносы приводила к экспроприации[81].

Покуда тысячи людей исключались из общественной жизни или лишались возможности занимать должности на государственной службе не только в центральной администрации, но и на муниципальном уровне и в сфере образования – в своем исследовании, посвященном чисткам магистратуры, Франсиско Моренте отметил, что каждый четвертый учитель был исключен, отстранен от должности или подвергнут санкциям[82], – для многих других это означало снижение конкуренции за доступ к желанным должностям. А также возможность более быстрого продвижения по службе. Последнее обстоятельство стало особенно очевидным в сфере высшего образования, что свидетельствует об активном участии консервативной профессуры в чистках своих коллег. Так, если исходить из реестров 1935 года, сокращение штата университетов могло составить примерно 50 %, что способствовало активному процессу замены, который еще больше укреплял лояльность режиму. С одной стороны, к бенефициарам присоединились представители «нового поколения, не запятнанного прошлыми ошибками», иными словами, целый ряд достойных молодых людей, продвигаемых различными группами франкистской коалиции, был катапультирован на руководящие должности в академических кругах, начав соревноваться друг с другом в непростой гонке за «штурм кафедр» и завоевание участков идеологического влияния. С другой стороны, произошла своего рода смена поколений, поскольку все большую роль – в частности, благодаря долгожданному переезду с периферии в Центральный университет в Мадриде – играли профессора, которые до того занимали должности, менее значимые для общественности. По свидетельству не заподозренного в антифранкизме проректора Центрального университета Хулио Паласиоса Мартинеса, не обязательно в соответствии с критериями педагогического и исследовательского мастерства:

«Границы Испании пересекли столько ценных специалистов, что нынешняя ситуация поистине отчаянна и усугубляется тем, что большое количество элементов, которые из-за своей недостаточной компетентности были справедливо не допущены к ведущим должностям, ведут себя так, будто война была не чем иным, как выигранными выборами, и у них появился шанс занять все эти должности, которые ранее находились во власти противника»[83].

Поскольку одних только процессов чистки было недостаточно, чтобы склонить материальный баланс на сторону победителей, диктатура позаботилась о том, чтобы юридически закрепить эту конструкцию двухскоростного общества. Декрет-закон от августа 1939 года, позже ратифицированный октябрьским постановлением, предусматривал резервирование 80 % мест в государственных учреждениях для бывших франкистских комбатантов, бывших заключенных и сирот, а также лиц, находящихся на иждивении жертв республиканских репрессий, процент, который, как ожидалось, также будет применяться в частном секторе. Помимо уже упомянутого академического мира, имеющего огромное значение, речь шла о том, чтобы таким образом облегчить политически благонадежным лицам доступ как к государственному аппарату – гарантируя тем самым, что государственный служащий достаточно мотивирован и готов выполнять требования законодательства, – так и к другим видам рабочих мест, требующих более низкой квалификации, к должностям привратников или уличных торговцев прессой, широко представленным в общественных местах[84]. Надо заметить, что изменение статуса этих профессий было связано с мифом, распространенным в послевоенный период в модных литературных жанрах, таких как пугающие брошюры о революционных репрессиях в Мадриде, в которых часто встречались семьи «красных» швейцаров, которые выдавали ЧК владельцев поместья[85]. Для законопослушных обывателей, несомненно, важно было знать, что продавщица в соседской лавке или консьержка – национальная вдова, или что школьный учитель физкультуры, как дон Сальвадор Агирре из пьесы «Цветущий сад» (1994), «искалеченный кабальеро, герой «голубой дивизии», награжденный медалью за заслуги перед Отечеством»[86].

Таким образом, к кровавому договору, подписанному во время гражданской войны, теперь был добавлен договор о разделе добычи, заключенный в послевоенный период. Благодаря этому между режимом и многочисленными слоями населения установилась теснейшая лояльность, которая касалась непосредственно частной жизни, выходя за рамки возможных идеологических убеждений или воспоминаний о республиканских репрессиях. Несомненно, всем тем, кто обеспечил себя работой, выиграл в давних имущественных спорах или нажился на ограблениях, не хотелось, чтобы репрессированные и изгнанные когда-нибудь могли привлечь их к ответственности. Они накрепко связали свою судьбу с выживанием диктатуры, что окажется решающим фактором их сопротивления в моменты наибольшего международного давления.

Для испанского общества в целом результат этого сложного переплетения официальных зеркальных мер, личной мести, взаимных услуг и интересов был разрушителен с социальной и моральной точек зрения в силу разделения общества на победителей и побежденных, а также разрыва традиционных социальных уз, добрососедства, дружбы и даже семейных связей, поскольку, в то время как Мануэль Мачадо в 1941 году ставил в испанском театре пьесу «Человек, который умер в войну», в мае того же года его соавтор и брат Антонио был посмертно лишен должности профессора Института Сервантеса в Мадриде. Разрушительно это было и с экономической точки зрения, поскольку любые стимулы для модернизации производства или инноваций оказывались менее рентабельными, чем инвестиции в обеспечение близости к политической власти и доступу к механизмам извлечения богатства[87].

Как писал поэт Луис Сернуда в сборнике «Развеянные химеры», недостаточно было их убить: в отношении Хулиана Бестейро был официально возбужден судебный процесс о гражданской ответственности, который в 1941 году, через год после его смерти, приговорил его к выплате пятнадцати тысяч песет. И все это в то время, когда его бывшие коллеги по Королевской академии социальных и политических наук не только считали его исключенным де-факто, но и поспешили повторно присвоить его членскую медаль. На Мигеля Эрнандеса и Хулиана Зугазагойтию также были заведены соответствующие дела. Делу поэта не дали ход, поскольку не знали, где можно указать «имущество, оклад или заработную плату, которой пользуется обвиняемый […] супруг и члены семьи», в то время как дело баскского политика было окончательно прекращено из-за несостоятельности в июне 1945 года. Не было недостатка и