Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

были как будто ленивы, бессильны, они словно еле касались камней, но зато они почти ни одного из них не испортили. Они работали словно нехотя, по зато облицовка вышла, по выражению десятника, — «божественная». Там, у их соседей, наоборот. Что ни взмах, — любо смотреть, что ни удар, — хоть возьми и рисуй; но зато, вместо того, чтобы обтесать камень, у него часто скосят весь угол в сторону. Да и самая облицовка — «дело тонкое, нежное» — значительно проигрывала сравнительно с работой их длиннокосых конкурентов. Так и видно, что работал человек здоровый и сильный и что ему трудно было справиться с этой силой своей.

— Негожи они для этой кропотливой работы, — с сокрушением проговорил сопровождавший меня десятник. — Только один манза и способен на такую неблагодарную работу. Он по целым часам безустанно будет возиться с одним камнем, бить полегоньку, помаленьку в одно и то же место, но зато на линию не ошибется.

— Нет, нам с ими равняться не модель... Где ж тут!.. Вишь, он-то! Цельный день сидит над им, над камнем... Тьфу! Невтерпеж и смотреть на такую работу, — вмешался в наш разговор рослый рабочий.

Слушая десятника и рабочего, видя этих копошащихся манз, я невольно вспомнил характеристику китайца, сделанную уже лет тридцать назад путешественником Максимовым, но, тем не менее, по моему мнению, весьма правильно освещающую характерные черты этого странного племени, проявляющиеся даже в мелочах.

«Оттого Китай и недвижен, что, создавши когда-то большие дела, — он, не изобретая новых, весь ушел в мелкую, дробную разработку готового, в щепетильную отделку подробностей уже созданного, — говорит С. В. Максимов. — Он не пишет широкой и смелой кистью картин, а лепит сотни фигур на таком клочке, на котором европейский художник затруднится написать свое имя. Он не создает пластических красот из мрамора и гранита, а нарубает на камнях такие дробные виды, что только европейского изобретения микроскопом можно разглядеть их и понять всю безобразную терпеливость этого южного народа с горячей кровью, с тропической жгучестью страстей по природному нраву. Не знаешь, чему дивиться тут: — необъятной дешевизне времени у этого живого народа, бесполезной жизни его, которая оценивается таким дешевым, ненужным, ни к чему непригодным трудом, или тому избытку населения в государстве, для сил которого оно в состоянии дозволять такие кривые, непроизводительные выходы?!..»

Между тем, по какому-то странному, необъяснимому противоречию эта чрезмерная кропотливость уживается наряду с какой-то непостижимой, классической ленью, по справедливости названной китайской.

Я пробыл на работах часа три, не более, и в этот короткий промежуток времени я видел, как каждый из манз разов по шести и более приостанавливал свою работу для куренья. Против этого, пожалуй, ничего бы и иметь нельзя было, если б этот процесс совершался во время самой работы. Но в том-то и дело, что манза приступал к своей «ганзе», как к какому-то священнодействию. Он медленно откладывал молотом в сторону, не торопясь набивал «ганзу» мелко-искрошенным табаком, комфортабельно усаживался на корточки, зажигал трубку и минут по пяти задумчиво и меланхолично тянул из неё синеватый дымок, не обращая никакого внимания на все окружающее, «словно камень в это время сам без него тешется», — как говорил огорченный десятник.

— Эй ты, манза, чего стал? — крикнет он ему.

Манза, не торопясь, выколотит трубку о туфлю, сплюнет и совершенно равнодушно ответит:

— Моя мало-мало кули!

И затем также медленно, словно нехотя, поднимается на ноги, вновь берет молоток в руки и вновь с сосредоточенным видом принимается за свою работу крота.

И как-то все они делают лениво и словно нехотя. Так же медленно, лениво шли они во время перерыва к баракам обедать. Ни громкого слова, ни шутки, ни смеха, ни быстрого движения. Меланхолично потупив свои полубритые головы, медленно плелись они, полуобнаженные, мимо меня, не пророняя ни звука, не подымая глаз, — видимо, мысли их витали где-то далеко от земли, от работы, от всего окружающего.

Когда они проходили мимо меня гуськом по двое-трое, то мне еще больше, чем раньше, бросилась в глаза худоба их полубронзовых тел. Какие они все чахлые, тщедушные, изможденные, истощенные, точно высохшие. Не избаловала их родина, да и вообще жизнь не балует их. В этом я убедился еще больше, когда полюбопытствовал присутствовать при их обеде, который им разносил тут же в маленьких китайских чашках один седенький, маленький манза.

Едва ли, впрочем, можно было назвать обедом то, что им подано было под этим названием: немножко риса и какой-то травки, много черемши, — вот, кажется, и все. И эти рабочие люди были вполне удовлетворены такой пищей. Да, впрочем, на родине они и к такой не привыкли. Удивительно ли, что манза, en masse, так слабосилен, тщедушен и что производительность его труда, как и уровень его потребностей, не выдерживают сравнения ни с одной нацией в мире! Я и раньше слышал о нетребовательности китайца, но, все-таки, зрелище этого манзовского «обеда» не могло не поразить меня.

Как бы предупреждая готовый уже слететь с моих уст вопрос, манза-подрядчик, с порядочным брюшком и полушелковой курмой на плечах, все время вертевшийся около меня (это был импресарио этих тощих людей), с улыбкой превосходства, и не без иронии проговорил, указывая мне на подвластных ему китайцев.

— Его много не нузи... Его — Китай совсем кусай пливик нету, — сострил он затем.

Этот толстый, веселый и упитанный рядчик-китаец, пожалуй, очень недалек от истины. Этим бедным «кули». подонкам китайского общества, не сладко живется у себя дома. Как выражается С. В. Максимов, «ни одно захолустье в мире не представляет таких возмутительных картин народного несчастия и страданий», как необъятная империя сына неба.

Там приходится иногда наблюдать непривычному зрителю потрясающие по своему драматизму картины и сцены из жизни этих злополучных кули.

Помню, это было в Шанхае, который я посетил год спустя, на пути из Японии в Индию.

Мне нужно было съездить на один из стоявших на рейде кораблей. Не застав на пристани катера, я уселся в одну из многочисленных шлюпок, качавшихся тут же у берега на мутных и грязных волнах Ян-тсе-кианга. Усевшись в нее, я увидел, что я в ней не один: на носовой части небольшой шлюпки копошилось около пяти маленьких китайчат. Оказалось, что это были дети владелицы шлюпки, пожилой и сморщенной китаянки, приводившей в движение наше утлое судно. Её муж ушел из Шанхая далеко на заработки, и она до его прихода прокармливала свою