Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

им очень приличную цену и продаете желающим: их всегда много. Затем, в один прекрасный вечер владельцы марок сходятся где-нибудь в одном месте и играют на эти марки в банк. Знакомый, незнакомый, — всякий может принять в нем участие. Игра продолжается до тех пор, пока у кого-нибудь не окажутся в руках все проданные вами марки; иногда это длится около недели.

— Грустно, очень грустно все это, — закончил рассказчик. — Да что уж, — окраина!..

Начиная с 1881 года, со времени окончательного решения вопроса об оставлении порта во Владивостоке, — грустные времена, о которых рассказывал мне старожил, начинают понемногу отходить в область преданий, и город стал, мало-помалу, терять свой резко «окраинный» облик, охарактеризованный вышеприведенным рассказом. Бухта оживилась судами, там и сям начали возникать постройки, застучали молоты, задымились кузницы, зашныряли по рейду паровые баркасы, стали все чаще и чаще появляться в порту суда из далекой Европы, заселялись дома, город стал все чаще сноситься с внешним миром, от которого он раньше был почти совершенно оторван, начал строиться док для ремонта и постройки судов местной флотилии и купеческих кораблей, приходящих на рейд, возникают газеты, музей, всевозможные общества, и, наконец, в 1871 году приступлено к сооружению Уссурийской железной дороги.

Население, достигавшее раньше (еще в 1881 году) едва семи тысяч душ, уже перевалило теперь за двадцать пять; и весь этот город, еще так недавно состоявший из нескольких деревянных фанз и домов, ныне оценивается уже в несколько десятков миллионов рублей.

Само собой разумеется, культурное развитие края на этом не остановится, да и не может остановиться. Впереди еще на многие, многие годы по горло работы цивилизаторам края. Все, что до сих пор достигнуто, является лишь незначительной каплей в том море надежд и стремлений, которые связываются с ним. Край еще очень малолюден: плотность населения (максимальная) даже в Южно-уссурийском округе, наиболее людном, едва достигает полутора человек на квадратную версту, в среднем же, для всей Приморской области, эта величина еще меньше, можно даже сказать, поразительно мала — 0,3 души на квадратную версту!..

Если читатель представит себе далее, что Приморская область занимает свыше полутора миллионов кв. верст, т. е. по своему пространству равна Франции, Германии и Австро-Венгрии, вместе взятым, если затем он вспомнит, что область эта растянута на протяжении четырех тысяч верст (между 42° и 70° север. шир., от Японского моря до Берингова пролива включительно); если, далее, он примет во внимание, что весь этот необъятный край внутри себя почти совсем не имеет никаких путей сообщения, кроме нескольких магистральных путей между главными поселениями; — если он примет все это во внимание, то получит полное представление об этой окраине, и, вместе с тем, ему станет ясно, как много еще работы предстоит здесь и какая серьезная и важная роль в деле цивилизации края предстоит Владивостоку, нашему главному культурному центру на берегах Тихого океана и как много надежд связано с его культурным развитием, с его умственным и экономическим ростом.

IV. Манзы

Уже в первые дни моего появления на территории нашей тихоокеанской окраины мне пришлось слышать от местных жителей одну и ту же фразу, ярко обрисовывающую и вполне верно определяющую роль и значение манз в этом молодом и едва только заселяющемся крае.

— Не будь манзы, — говорили мне, — мы все перемерли бы здесь с голоду.

Познакомившись ближе с условиями местной жизни, я убедился в том, что в этом утверждении нет, в сущности, никакого преувеличения. Дело, действительно, обстоит в таком виде, что, лишись край китайцев по какой-нибудь чрезвычайной причине, — всякая культурная жизнь в нем должна прекратиться.

И это вполне понятно. При отсутствии в этом юном крае постоянного и оседлого русского населения присутствие манзы является абсолютно необходимым условием более или менее сносного существования европейца. Без него он сидел бы здесь без нищи, питья и топлива и нуждался бы в самых существенных и элементарно необходимых предметах человеческого общежития.

Без манзы европейскому колонисту нельзя здесь шагу ступить.

Нужно ли вам строить дом или вскопать огород, имеете ли вы нужду в прислуге, мясе и овощах, имеете ли вы надобность в чернорабочем, ремесленнике, подрядчике, — за всем этим вы должны обращаться к манзе: он и прислуга («бой» — по местной терминологии), он и ремесленник, и огородник, и мясоторговец, и фактор, комиссионер, подрядчик, лавочник, земледелец, пахарь, — словом, все, что угодно. Все сферы труда и местной промышленности находятся почти исключительно в его руках.

А, между тем, еще не так давно, до покорения края русскими, он совсем не знал оседлого манзовского населения.

В глубине непроходимой тайги, в ущельях гор, по которым не ступала нога европейца, в плодородных долинах, скрытых от глаз путешественника-исследователя, можно было встретить тогда лишь бродячего манзу-охотника, угрюмого искателя драгоценного для китайцев женьшеня и лишь крайне редко — уединенную временную фанзу китайского пионера-земледельца, схоронившуюся в таинственной и неприступной тайге.

Известный архимандрит Палладий, один из первых исследователей нашей далекой окраины, утверждает, что таковы, именно, и были те манзы, которых русские застали здесь после Пекинского договора. Это были исключительно бродячие промышленники и охотники, шедшие сюда, в этот «Золотой край», вследствие обнищания и в надежде на скорое обогащение, вследствие домашних несогласий или невозможности прокормить свои многочисленные семейства, по неохоте к труду или во избежание преследований со стороны суровых и жестоких китайских судов.

Нужда и голод, драконовские законы, бамбук и кол, — вот что гнало выходцев из Китая в этот безлюдный край, где они могли быть в полной безопасности от китайских и маньчжурских властей, — вот что заставляло их бродить по уссурийской тайге, обильной и дичью для прокормления, и пушными зверями, шкуры которых находили хороший сбыт на их неприветливой родине, и драгоценным корнем женьшень, этой, по китайскому убеждению, панацеей от всех зол и болезней. Но все это были только бродяги или беглецы, бессемейные, одинокие манзы, никогда не порывавшие связей со своей родиной и никогда не заводившие оседлости в крае. Сами манзы долгое время называли себя не этим именем, а именем «пао-туй-цзы» или «пао-ту-рди», что в переводе на русский язык значит — бегуны и бродяги.

Маньчжуры, в обладании коих находился тогда весь этот край, имели, правда, обыкновение выселять китайских крестьян целыми семействами в отдаленные свои владения для возделывания полей в «кай-хуан», но они не применяли этой меры к Уссурийскому краю и оставили его бесплодным, пустынным, исключительно как страну