Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

— На тигра? Я что-то не слышал о существовании подобной игры...

— То-то и я раньше не слышал, да как пожил здесь, — узнал... И теперь еще игру эту помню, особенно перед дождем или пургой... Очень помню...

— Не понимаете? — обратился ко мне старожил. — А, вот, посмотрите, — может, поймете...

Рассказчик заворотил рукав сюртука и обнажил свою руку. Я посмотрел и увидел выше локтя следы большой раны, произведенной, по-видимому, огнестрельным оружием. Между прочим, я тут только впервые заметил, что мой собеседник не совсем хорошо владеет этой рукой Какое же, однако, отношение имеет это обстоятельство к клубу. Признаюсь, это было для меня совершенно неясно.

— Послушайте, — сказал я ему: — все это мне нисколько не разъясняет того, о чем вы мне только что говорили. И я еще меньше прежнего понимаю, при чем же здесь тигр?

— Не понимаете? Конечно, — смущенно пробормотал он, — откуда и знать вам... Таких игр не бывает... Да, ведь, тигр-то был я! — неожиданно воскликнул рассказчик и улыбнулся во всю ширину своего добродушного лица.

— Вы?!

— Я... Вы удивляетесь!.. но, ведь, это так просто... Мы тушили огни, закрывали циновками окна, назначали кого-нибудь тигром... положим, меня... Товарищи и сочлены вооружались заряженными револьверами... стреляли... «по шороху», т. е. в ту сторону, где слышался шум шагов тигра, т. е. моих... Ну, а я, понятно, сняв сапоги, по условию, в одних лишь чулках пробирался по стенам, стараясь (мебель заранее всю выносили) ступать так мягко, неслышно, как пантера... Да однажды не выдержал роли: споткнулся, ну и получил пулю в руку... Хорошо, что не в сердце...

Я с удивлением слушал этот странный рассказ и не верил своим ушам.

— Послушайте, да, ведь, это, если хотите, игра... в убийство, а не в охоту на тигра... Закрыть окна, потушить все огни и стрелять в человека... Ведь, это — верная смерть...

— Ну, не совсем, — вы видите: я жив... Притом же мы рассуждали иначе: мрак, темнота, по нашему мнению, служили наибольшей гарантией безопасности этой... если хотите, забавы для «тигра». При свете огня — смерть вернее: не уйдешь от стрелка... Да и то сказать, мы боялись, как бы, разгорячившись игрой, кто-нибудь из нас не увлекся ею, благо цель на виду. Ну, а во тьме — ищи «тигра!» Кроме того, по установленным правилам стрелять можно было лишь «тигру» под ноги: в худшем случае, нога пострадает.

— Но, ведь, вам попали в локоть. Долго ль до сердца?

— Ну, это случайно...

— Как могли вы, однако, решиться участвовать в такой, простите меня, безумной игре...

— Как?.. Конечно, теперь я без ужаса не мог бы и подумать, об этом... Но тогда — не все ли равно?.. Мы тогда очень дешево ценили нашу жизнь...

— И все ваши... забавы бывали в этом же роде?

— Нет, другие были более невинны...

— Воображаю! — недоверчиво произнес я.

Нет, в самом деле... Вот, к примеру, хотя бы такого рода забава. Был у нас тогда командиром одной из частей предобродушнейший старичок, имевший очень большой по нашим местам чин и отличавшийся, между прочим, невероятно длинной бородой, белой, как лунь. По этой бороде, бывало, за версту узнаешь его. Вот это-то обстоятельство и подало одному из местных обывателей (тоже моряк был), члену «клуба», подшутить над добряком-генералом. Нужно вам сказать, что этот господин обладал замечательной способностью гримироваться. Гримировался он так неподражаемо, что скорее настоящего человека, которым он загримировался, если видеть их вместе, заподозришь в обмане, подделке, чем заметишь фальшь в нем, обманщике. При его помощи мы проделывали, например, такие вещи. Загримировался он раз старичком-командиром, приладил, что нужно, к военному сюртуку и отправился среди белого дня в адмиральский сад, который, как вы знаете, и теперь существует. А мы на некотором расстоянии следуем за ним. На улице — переполох: «командир идет». Офицеры подбодряются, оправляют сюртуки, кортики, матросы прижимаются к заборам, честь отдают, посторонняя публика почтительно уступает дорогу. Перейдя Светланскую улицу в том месте, где теперь стоит дом Шевелева, шутник направляется через калитку в «сад адмирала»; как и теперь, сад этот был постоянно открыт для публики. Выбрали мы время перед заходом солнца, зная, что командир, восстав от послеобеденного сна, гуляет по саду с четверть часа и затем в кругу своей семьи — жены и двух дочерей — садится на веранде пить чай.

Один из нас выследил, когда старичок пошел по аллее в противоположную сторону, кивнул шутнику, — и он, как ни в чем не бывало, мерною поступью подходит к крыльцу, взбирается по лестнице и садится к столу, у которого уже в сборе вся семья командира. А тем и невдомек, кто сидит возле них. Начинается чаепитие. Пьет он, но по сторонам — нет, нет — да и поглядывает, не появится ли настоящий хозяин. А командир-то, нужно вам сказать, был страшно рассеян. Про эту слабость его рассказывают много анекдотов... Говорили, например, будто он однажды умудрился — что бы вы думали? — самого себя дома не застать!.. Так, вот, идет он, под ноги глядит и не видит, что за птица на его месте сидит. Поднимается по лестнице, и в тот самый момент, как он ступает ногой на веранду, с его места снимается наш шутник, медленно, величественно проходить мимо самого его носа и спускается с лестницы. Картина!.. Командир и семья его точно остолбенели... не в состоянии звука промолвить... Когда способность речи, наконец, возвратилась к ним, — то нашего забавника и след уже простыл... А мы стоим за деревьями и хохочем... Так, вот какие штуки откалывал наш «клуб ланцепупов»... Понятно, все это, собственно говоря, шалости, недостойные взрослых людей... А тогда, поверите ли, нравственное удовлетворение находили мы в таких непристойных забавах... Как-никак, — развлечение...[18].

Рассказчик замолчал, погрузился в раздумье, но, спустя минуту, он как будто вспомнил что-то и оживился.

— Да... Всякое бывало... Вот, все в ту же пору на девственной уссурийской почве привился и «a l’Amour», или, как его попросту здесь называли, «алямур», — своеобразная игра, изобретенная каким-то сибиряком на Амуре, от которого она и получила свое название... Эта игра еще и теперь процветает, хотя и не в таких широких размерах, как прежде. Нужны вам, скажем, деньги, а достать их негде сейчас. Вот вы решаетесь пожертвовать какой-нибудь вещью. Делаете известное количество марок, назначаете