Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Это перенесение порта, я должен заметить, хотя и состоялось в 1873 году, однако еще не обеспечивало Владивостоку на все последующее время то завидное первенствующее положение, которое он занимает ныне на русском востоке. Возникший спустя несколько лет вопрос о том, быть ли порту во Владивостоке, или южнее — в заливе Св. Ольги, долгое время висел дамокловым мечем над начавшим уже развиваться молодым укреплением, долгое время парализовал всякую инициативу и энергию в среде его тогда еще немногочисленных обывателей[13].

Невзирая на то, что во Владивосток уже были перенесены из Николаевска почти все его учреждения — портовые, административные, учебные: прогимназия и женское училище, что были возведены почти все сооружения для порта, устроены батареи и проч.. лишь в 1881 году был решен окончательно вопрос о том, что наш главный военный порт навсегда остается во Владивостоке. С этого только времени и начинается настоящее развитие как порта, так и города. До этого же город не жил, а прозябал; всякие постройки, казенные и частные, приостановились совершенно, дела обывателей потеряли всякую устойчивость.

Владивосток в первые годы

И это вполне естественно. В 1873 году, т. е. со времени перенесения сюда из Николаевска порта, сибирской флотилии и портовых укреплений, город, влачивший до сих пор жалкое существование, оживился, но зато и приобрел физиономию города исключительно военно-морского. Вся энергия и деятельность его жителей сосредоточивались и вращались только около портовых управлений, воспитавших, в сущности, как выразился один из хорошо знающих тогдашние условия людей, всю местную торговлю и предприимчивость.

«Морской элемент и по своим качествам и по своей многочисленности был в то время господствующим», — говорит один из местных летописцев Уссурийского края.

За отсутствием каких бы то ни было вольных рабочих, почти все постройки, как казенные, так и частные, возводились в это время матросами. В портовых мастерских «лудились обывательские самовары, выделывались кочерги, вьюшки, колеса, чинились экипажи а в морских складах закупались сухари, масло и другие продукты, каких или вовсе не существовало в продаже (это — всего лет пятнадцать назад!), или же на которые цены стояли безбожно высокие... «Швальня Сибирского флотского экипажа обшивала также и частных обывателей»... Там же «подкидывались подметки под сапоги, на которых ходил буквально весь город». Морское ведомство явилось, вместе с тем, и главным потребителем местной торговли и таких продуктов, как лес, дрова, мясо и прочее...

Короче — на нем сосредоточились все обывательские интересы и связались с ним на столько тесно, что когда впоследствии возник вопрос о новом переносе порта из Владивостока в залив Св. Ольги или Посьета, а вследствие этого приостановились постройки морского министерства, то во всей промышленной и частной жизни Владивостока произошел заметный застой, и «вся деятельность жителей приняла явственный отпечаток какой-то нерешительности, свидетельствовавшей, что они потеряли под ногами твердую почву»...

Общественная жизнь в течении всего этого семилетнего периода застоя и нерешительности была только в зародыше. В виду неопределенности и неизвестности дальнейшей судьбы Владивостока иммиграция и начавшийся било усиленный приток предприимчивых людей почти совсем прекратился, да и многие из тех, которые уже более или менее обосновались здесь прежде, стремились ликвидировать свои предприятия и уйти отсюда, по крайней мере, на то время, пока окончательно не выяснится вопрос о том, быть или не быть Владивостоку?

Припоминаю беседу с одним из старожилов — обитателей Уссурийского края. Подробности о переживаемом ими тогда времени показались мне столь любопытными и так хорошо рисующими то своеобразное время, что я считаю вполне уместным восстановить наш разговор в его существенных подробностях.

— Скучно, до смерти тоскливо и скучно было жить здесь тогда, — рассказывал мне он про это время. — Общество было тогда здесь весьма небольшое; друг друга мы знали, да что знали? — изучили, пожалуй, лучше себя самих. Внешних интересов почти никаких, от всего просвещенного мира оторваны, от родины — далеки... Поверите ли, до того доходило, что многие из нас уже не в силах были говорить, а только — право, не смейтесь! — мычали и почти потеряли способность издавать членораздельные звуки. Сначала мы еще увлекались немного охотой, тайгой, инородцами, природой, а потом — все надоело...

Казалось бы, наоборот: изолированность всех их от равно отдаленной родины должна была еще больше сплотить и объединить местное общество. А, между тем, в действительности совсем было не так.

— Мы чувствовали себя более или менее сносно, — возразил старожил, — только в первое время. А потом... Да, вот, вам наглядный пример, и вы убедитесь, что я прав. Вы прибыли сюда из Одессы на морском пароходе; пассажиров, я знаю, на нем было много... Скажите же, — с лукавой улыбкой спросил меня мой собеседник, — чем кончилось пребывание всего вашего многочисленного общества на корабле?

— Почти поголовной ссорой, — рассмеялся я.

— Вот видите... А отчего?.. От духоты и жары, от однообразия и монотонности плавания, от отсутствия интересов извне, от невозможности хоть на мгновение, пока не доедешь до ближайшего порта, уйти с надоевшего судна, уединиться, остаться одному с своими собственными мыслями, переменить монотонную обстановку и однообразные впечатления... Так ли?

— Совершенно верно.

— То-то и есть..Приходилось мне совершать большие переезды на французских, немецких л английских океанских судах: — там то же самое: сначала пассажир становится серьезным, очень скоро — угрюмым, через день раздражительным, — а отсюда очень недалеко и до крупной ссоры... Так, вот, спрашиваю я вас, если даже вы, пассажиры, недавно оставившие берега родины, еще не успевшие истратить избытка сил, которые она вам дала, окрыленные надеждой побывать в новых местах, подогретые всевозможными пенсиями[14], развлекаемые каждые пять-шесть-семь дней такими диковинными картинами и видами, которые у нас, в Европейской России, даже богатым людям не снились — помилуйте! сегодня Египет, через неделю вы в океане, спустя шесть дней уже видите, да не только видите, а осязаете Индию — так, вот, если даже вы, при таких чрезвычайно благоприятных условиях в пять-шесть дней перехода от порта до порта становитесь лютей тигра, так посудите каково-то должны были чувствовать себя мы, когда мы годами, понимаете ли, го-да-ми должны были жить в условиях, гораздо худших, нежели те, которых вы не могли перенести каких-нибудь сто-сто двадцать часов. Не забудьте при этом, что вы, на своем прекрасно устроенном судне, не должны были испытывать недостатка даже в предметах роскоши, не говоря уже о