Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

А было нас тогда уже немало здесь: до девяноста дворов, несколько военных судов, деревянная церковь и прочее. Народу немало, а все ж таки страшно было жить тогда в этих местах. За околицу... куда? — за околицу, — за пределы двора самый смелый из нас выходить не дерзал. Оно и понятно: близ дворов начиналась густая тайга: темно в ней от массы деревьев; в двух шагах из-за листвы деревьев не увидишь оленя, не отличишь от кедра... Порешили мы сообща расчистить немного эти места и прежде всего принялись за благоустройство городской площади, а затем начали вырубать строевой лес и дальше. Вы, вероятно, видели на берегу высокие, полуистлевшие, полусгнившие пни: их немало и теперь там торчит.

— Видел, — подтвердил я.

— Вот это, именно, и есть остатки деревьев, вырубленных нами тогда. Пни оставляли мы потому, что корчевать их было нам не по силам.

Это немного удивило меня. Сколько мне было известно, в городе стояла тогда постовая команда почти в пятьсот человек.

— Совершенно верно, — заметил мой собеседник, — но ведь, и деревьев было немало. Где управиться с ними? Да и лес-то был первобытный: не один век росли там деревья: корни их так глубоко вросли в землю и так между собой сплелись, что если бы мы вздумали выкорчевать хоть одно деревцо, то нам пришлось бы вместе с его корнями вытащить из земли корни всех деревьев, покрывающих эти места, и вся территория города превратилась бы в сплошную глубокую яму.

— Вот как!

— Да, — подтвердил мой собеседник. — Но зато, как очистили мы город от огромных деревьев, нам стало немного легче и не так опасно жить, как прежде бывало. Осталось одно чернолесье, мелкий дубняк, густые заросли кустарников да груды валежника. Тигры, медведи, кабаны и прочие хищные звери, что шатались прежде по городу, ушли саженей на пятьсот дальше и почти не показывались здесь, где они становились приметней, чем раньше. Разве только глупый олень или козуля забредет когда к нашим дворам.

— А для чего же, — поинтересовался я, — вы сохранили кустарники и мелкий дубняк?

— Для чего? Для удобства.

— Как так?

— Мы рассчитали, что чем нам каждый день в тайгу уходить за дровами, то это и далеко, да не всегда и удобно: того и гляди, не только дров, шкуры своей не принесешь из тайги, если тебя ненароком тигр подстережет. Вот мы и решили оставить для топлива мелкие заросли. Выгода двоякая: и топливо близко от нас, совсем под руками, и силы сохраняются и могут быть употреблены на другое занятие. А по времени заросли, таким образом, сами собой уничтожатся. Силы же нам нужно было очень беречь в те времена. Работы было не мало; нужно было уже подумать о нашем благоустройстве. Улиц и даже дорог не было еще и в помине. Вся местность была изрыта оврагами: они, впрочем, и теперь еще кое-где сохранились в своем первоначальном виде. Обыватели довольствовались тропинками среди валежника и мелких зарослей, а главным путем сообщения служила для них прибрежная намывная полоса вдоль берега бухты.

— Из кого состояло тогда население Владивостока?

— Главным образом, из находящихся на действительной службе нижних чинов — солдат и матросов. Владивосток еще не был городом в официальном значении этого слова: он считался военным постом и вот почему военных здесь было больше всего. Им же Владивосток преимущественно и обязан своим существованием. Не будь в те времена здесь русских солдат, ничего бы, вероятно, и не вышло. Солдаты вырубали леса, расчищали дороги, строили дома, казенные здания, казармы; даже деревянная церковь построена исключительно их трудами. Солдат, кроме того, нес караульную службу, держал в страхе бродячих китайцев, оберегал наш покой, защищал нас от хищных зверей. Он нес военную службу, с его же помощью производились исследования незнакомого края, при его содействии пробирались в тайгу, заводили сношения с инородцами. Да мало ли, чего он тут не делал! Поистине, великую службу сослужил нашему делу на тихоокеанской окраине русский солдат! Не будь его, ничего бы не было здесь.

Мой собеседник был совершенно прав.

Вся наша культурная миссия на далеком Востоке долгие годы лежала исключительно на все выносящих солдатских плечах. Уссурийский край в теперешнем виде создан исключительно солдатом. Он был истинным и бескорыстным пионером этого края; кроме своих прямых военных обязанностей, он нес на своих плечах еще такую массу всяких других, под которыми согнулся бы всякий, кроме него. Он строил дома, обрабатывал землю, занимался ремеслом, столярничал, плотничал, мастерил; долгое время он был единственным каменщиком, кузнецом, огородником и сапожником в крае. Короче сказать, он расчистил дорогу сюда тем тысячам переселенцев, которые в настоящее время ежегодно идут сюда из России. Он подготовил этот край — дикий, безлюдный, пустынный — к той культуре, которой многие из нас кичатся теперь. Да и теперь еще его культурная миссия далеко не кончена здесь. Он мелет муку на единственной мельнице в крае, строит наряду с другими рабочими железную дорогу, является во всем крае единственной прислугой и т. д., и т. д. Хоть и мало еще сделано нами в деле мирного развития края, но не нужно никогда упускать из вида, что долгие годы вся эта работа лежала исключительно на уссурийском солдате, обремененном и без того нелегкими при местных условиях прямыми обязанностями.

— Я всегда помню, — говорил мне несколько раз мой собеседник, — что все мы, — особенно мы, пионеры-колонизаторы края, обязаны ему своим благоденствием, благосостоянием и, быть может, самой жизнью.

— Кто же еще жил тогда в городе, кроме солдат? — спросил я его.

— Ну, понятно само собой, офицеры, чиновники с семьями (их было душ до ста в то время). Кроме того, — небольшое число ссыльнопоселенцев, отбывших срок каторги на Каре и в рудниках Восточной Сибири. Было также весьма небольшое количество отставных нижних чинов, поселившихся со своими семьями, и несколько лиц (также с семьями), не служивших нигде; это-то и были обыватели города в общепринятом значении этого слова.

— Что же касается инородцев, то их было так мало тогда, что в счет они не могут идти. Так, корейцев — не было ни одного, а манз — всего душ до сорока; вот и все инородческое население города. Манзы явились сюда уже спустя несколько лет, когда наш пост был возведен на степень города, и из Николаевска (в устье Амура) был перенесен сюда (в 1873