Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

хоть одна-две копейки, в буквальном смысле этого слова; здесь же, на этих самых нарах, полуголодный кореец проводит все время в той же неизменной позе в течении мучительных, иногда весьма долго длящихся периодов безработицы.

И как тяжело должно житься этим несчастным людям на своей бесприютной и неприветливой родине, до какой степени должен быть понижен уровень элементарных человеческих потребностей у этих несчастных корейцев, когда даже о таком, на наш взгляд, совершенно невозможном существовании они говорят почти с нескрываемым восторгом.

— Холосо тута, — сказал мне однажды зимой один пожилой кореец, любовно оглядывая более, чем неказистую обстановку своей убогой фанзы: — печика голи, ветела тамо, лежи ещь много... Шибко холосо ещь...

И он даже причмокнул от удовольствия, находя полное удовлетворение в том, что печь-лежанка пригревает попеременно то один, то другой бок; что ветер свищет за пределами фанзы, проникая внутрь её только небольшими струями в отверстия; что он может лежать на этой лежанке, с трубкой в зубах, в созерцательном состоянии. Дальше этого его потребности и вожделения уже не идут. Да и откуда у него взяться другим потребностям: на родине у него ещё хуже.

— Буда кушай нету, кули — нету, капитана — много, бамбук — много: чики-чики делай шибко, помилай ещь каули [8]...

Благодаря описанному устройству фанзы, кореец, конечно, никогда не разоблачается перед сном и — днем ли во время безработицы или ночью во время сна — он постоянно лежит во всем своем одеянии на нарах. На этих же нарах совершаются все приготовления к обеду, здесь же готовится пища, тут же едят, пьют, играют в кости и т. д.

Если прибавить к этому, что чистоплотностью кореец не отличается и, в виду невозможности оставлять в доступных всем и каждому фанзах своих вещей, он всегда почти носит на себе — летом или зимой, безразлично — все свои платья, не снимая их с себя ни при каких условиях, и носит их до тех пор, пока они окончательно не истлеют у него на плечах, то представление читателей об этих людях будет совершенно полно.

Едва ли нужно объяснять теперь, почему обыватели города сторонятся от этих несчастных людей и стараются оттеснить их все дальше и дальше за город, поближе к тайге, где этот очаг заразы был бы совершенно изолирован.

Вздох облегчения, против воли, вырывается у злополучного путника, когда он после долгих блужданий по этой сплошной клоаке, называемой «Семеновским покосом», вырывается, наконец, в центральную, европейскую часть города. Правда, и здесь, как на «Покосе», его преследует по пятам все тот же несносный, удушливый аромат, которым пропитаны там самые стены фанз. Но с этим путешественнику по Уссурийскому краю, как равно и посетителю соседней Небесной Империи, приходится уже, волей-неволей, мириться. Китайцы, главный контингент местного населения, питают непреодолимое пристрастие к черемше (род дикого чеснока), являющейся неизменной и обязательной приправой всякого, самого скудного блюда. Свойства же этого злака, в изобилии произрастающего в Уссурийской окраине, таковы, что стоит человеку, попробовавшему хотя бы самый маленький кусочек его, пройти мимо вас на противоположной стороне довольно широкой улицы, и дыханье его, доносящееся к вам дуновением легкого ветра, становится уже почти нестерпимым. С течением времени привыкаешь, конечно, к этому неизбежному здесь аромату настолько, что даже едва замечаешь его. Привычка эта дается, впрочем, европейцу весьма нелегко.

В общем, однако, если исключить неприятные ощущения, вызываемые в непривычном человеке запахом черемши и видом корейских фанз, Владивосток производит приятное впечатление.

Город этот состоит, собственно говоря, из одной улицы-проспекта (Светланской), огибающей живописную бухту на всем почти протяжении её по направлению с юго-запада на северо-восток. Улица эта пересекается перпендикулярными короткими улицами, начинающимися местами у самой воды и упирающимися далее в окаймляющие весь город довольно внушительные и кой где даже величественные, оголенные от леса горы, над которыми господствует высокий пик, именуемый Орлиным Гнездом. Противоположное, южное побережье бухты или гавани Золотой Рог необитаемо. Благодаря этому, из окон небольших деревянных домов, являющихся преобладающим архитектурным типом всего города, спускающегося террасообразно от подножья замыкающих его с севера горных громад почти к самой воде, открывается живописный вид на покрытые хотя и невысокой, но густой и ярко-зеленой растительностью пологие скаты противоположного берега бухты, на величественный и скалистый мыс Эгершельд с бушующими у его каменного подножья бурунами, на широкую зеркальную ленту пролива, служащего входом из открытого моря на рейд и, наконец, на большой, весь зеленый от массы деревьев, Дундас (остров Русский), отделяющий с юга пролив от Японского моря. Самая бухта — веселая, уютная, оживленная — вся, как на ладони, для зрителя, с какого бы пункта Светлановой улицы он ни смотрел на нее.

На главной улице Владивостока во всякую пору — необычное для такого небольшого городка оживление. Бросается, между прочим, в глаза одна особенность, заметно отличающая его от всех других городов Европейской России. Здесь почти не видно движения экипажей. Их и действительно немного наберется во всем Владивостоке, как потому, что город сам по себе не велик, так и потому, главным образом, что лошади здесь являются для местного обывателя дорогостоящим предметом роскоши, так как, в лучшем случае, их приходится выписывать, в виду полного отсутствия местного коневодства, за 2-3 тысячи верст из Амурской области. Самые экипажи совсем не похожи на те, видеть которые привык глаз обывателя Европейской России у себя на родине: четырехколесные экипажи в виду гористого характера города, в общем, нечасто встречаются здесь, и их заменяют легкие двухколесные тележки на мягких рессорах. Грузовое же движение, находящееся, к слову сказать, всецело в руках китайцев, производится исключительно двухколесными телегами, приводимыми в движение либо при помощи пары запряженных в дышло небольших китайских лошадок, либо при помощи быков, в одиночку тащащих на своем хребте такую телегу.

Каули

По мере приближения к пароходным пристаням, движение становится интенсивнее, гул многочисленных голосов, выкрикивающих слова на самых разнообразных языках и наречиях, становится сильнее, самая публика, оживляющая своим движением улицу, делается разнообразней и разношерстней. У самой же пристани матросы военные и «штатские» (с купеческих судов), солдаты расположенных близ города линейных батальонов (полков) китайцы, корейцы, японцы и русские, — все они смешиваются уже в общую, компактную, колоритную массу. Здесь, в виду с одной стороны внушительной линии наших военных судов, с другой — густого леса тоненьких мачт китайских и корейских неуклюжих шаланд, с третьей — двухэтажного здания присутственных мест, на небольшой площадке прижат к самому берегу главный местный базар, и