Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

современному путнику о том, что край не всегда был безлюден и пуст, и что там, где ныне раскинулся дремучий, поросший вековыми деревьями лес, некогда кипела жизнь, процветала культура, боролись интриги и страсти. Впоследствии, по тем же источникам, на смену погибшего королевства Бохай, край заселили корейцы; занимали его после них и маньчжуры. Все это кончилось уже в XVII в. полным разгромом всего этого края маньчжурами.

И опять запустел он и превратился в пустыню. Города развалились, поросли диким лесом, — и в таком виде просуществовал он до того времени, пока его не подчинили себе русские по Пекинскому договору, заключенному графом Игнатьевым в 1860 году, спустя несколько месяцев после того, как впервые совершилось фактическое занятие владивостокского порта военным судном «Манджур», прибывшим сюда под командой прапорщика Комарова, — первого начальника первого военного поста во вновь отошедшем к нам крае.

Сорок человек нижних чинов, прибывших сюда на «Манджуре», были первыми обитателями-пионерами нового поста. Они же положили начало будущему порту и городу, играющему ныне уже весьма немаловажную, вернее, первенствующую роль на нашей тихоокеанской окраине, к которой приковано внимание всей России, а со времени постройки Уссурийской железной дороги и внимание всего просвещенного мира.

Русские, однако, не были первыми из европейцев, узнавшими о существовании залива Петра Великого, в вершине которого (на полуострове Муравьеве-Амурском) находится ныне Владивосток.

Еще раньше нас, именно за девять лет до появления «Манджура» в этих водах, залив был замечен одним французским китобойным судном, зимовавшим значительно южнее, близ нынешней корейской границы, в заливе Посьета. Французы чрезвычайно заинтересовались этим известием и уже в следующем, 1852-м году послали сюда для разведок корвет «Capricieuse», который впервые обследовал юго-западную часть залива Посьета, не доведши его, однако же, до теперешнего владивостокского рейда. Два года спустя, в тех же местах крейсировал знаменитый по сочинению Гончарова фрегат «Паллада» под начальством адмирала Путятина. Год спустя, здесь же случайно появились суда соединенной англо-французской эскадры в поисках за скрывавшейся из Петропавловска русской флотилией.

Но от внимания всех этих первых, случайных посетителей местных вод долгое время ускользала владивостокская бухта, прекрасно защищенная с моря высокими берегами, отделенная от залива Нешироким проливом, теряющимся между берегами и скрывающим бухту от глаз мореплавателей. Только английскому судну «Winchester» из состава той же эскадры, удалось за пять лет до «Манджура» проникнуть в самую бухту и нанести ее впервые на карту, на которой она и доныне еще значится под именем порта Мей (Port May), а самый полуостров, на котором стоит ныне город — под именем полуострова принца Альберта.

Роль англичан, впрочем, этим невинным занятием и ограничилась. Они были так заняты погоней за русской флотилией, что от их обыкновенно весьма проницательного взора совершенно ускользнуло значение, какое могла бы получить в их руках эта бухта, и они не сообразили захватить ее в свои крепкие руки (хотя легко могли тогда это сделать, так как край был совершенно безлюден) и тем самым на долгое время, может быть, навсегда отрезать нам путь к океану. Спустя несколько лет англичане сообразили свой промах, но уже было поздно: китайско-русский трактат, отдававший во владение России весь этот край, был заключен, но еще раньше мы фактически стали здесь твердой ногой со времени появления «Манджура» в этих водах.

С этих пор Россия вступает уже на путь мирного, культурного завоевания этого края, не встречая препятствий ни с чьей стороны.

Не прошло и десяти-пятнадцати лет, как первоначальный лагерь «Манджура», затерявшийся на пустынных берегах Великого Океана, возрос до степени города Владивостока и сделался ныне главным нашим оплотом в тихоокеанских водах, — центром, с историей которого неразрывно связана история усиления нашего влияния на азиатском Востоке.

Город Владивосток, со времени занятия его территории «Манджуром», рос хотя и не с такой быстротой, как растут города по ту сторону океана, в Америке, но все-таки быстро, во всяком случае гораздо быстрее, чем любой из городов Европейской России. Это должно получить в наших глазах особую цену, если мы вспомним, при каких условиях ему приходилось да и теперь еще приходится развиваться: с одной стороны, он отделен от ближайших населенных русскими мест на целые тысячи верст, с другой — его отделяла от Европейской России беспредельная ширь двух океанов (Великого и Индийского) и нескольких обширных морей; затем, в-третьих, он был окружен территорией, превышающей средней руки западноевропейское государство, и притом не только тогда, но и теперь еще мало известной и мало исследованной. Недалеко от столицы Уссурийского края есть и теперь немало таких глухих мест, по которым еще никогда не ступала нога европейца; только звериными тропами и можно здесь пробираться по окружающим его дремучим лесам.

Да что говорить об окрестностях Владивостока, когда самая территория города была еще совершенно неизвестна тогда и в силу этой неизвестности была полна многих опасностей, о каких пионеры-поселенцы европейских стран и понятия не имеют.

Об этих первых годах заселения края мне довелось услышать любопытные подробности в беседе с одним из пионеров-обитателей далекой окраины, с которым меня случайно столкнула судьба вскоре по приезде на дальний Восток.

Трудно жилось им здесь в первое время. Им приходилось считаться с такими тяжелыми условиями, заселение города, тогда еще незначительного военно-морского поста, стоило им таких жертв, трудов и усилий, которых мы, европейские жители, и представит себе не можем.

— Ведь вот вы, — говорил он мне, — жалуетесь часто на то, что жизнь здесь не представляет тех удобств, к которым вы привыкли в Европе. Но что сказали бы вы, если бы пожили здесь в наше время, лет приблизительно двадцать пять-шесть назад[12]. На всем этом месте, на котором стоит ныне город, тогда тянулась тайга, — вековой лес, поросший строевыми деревьями. И чего только не было в нем: олени, медведи, кабаны и тигры. Того и гляди, попадешь к ним на зуб. От этого леса теперь и следов не осталось, а я еще помню, как покойный Пржевальский в бытность свою здесь, выслеживал стадо оленей на том месте, где теперь стоят китайские фанзы. Ну да, олени, — Бог с ними. Не велика беда — их повстречать. А вот, иной раз среди наших построек встретишь бывало и тигра. Я еще помню, как в 1864 году тигр был убит на том самом месте, где в настоящее время стоят музей и дом губернатора. Невесело было тогда у нас во Владивостоке. Без оружия мы, например, и в сени своих домов выходить не решались. Это заставило нас призадуматься.