Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Светланская улица во Владивостоке

III. Страничка из недавнего прошлого

Представления обывателя Европейской России о нашей тихоокеанской окраине, — представления крайне противоречивые и сбивчивые сами по себе, испытывают серьезные потрясения, когда обыватель этот, волей судеб, впервые попадает в пределы Уссурийского края.

Одна вполне интеллигентная дама пресерьезно уверяла меня, напутствуя в далекое путешествие, что край этот настолько еще дик и некультурен, что в городе не редкость встретить куницу и соболя, забегающих в него из ближней тайги.

Другой мой знакомый, едучи сюда, решил, что он, по меньшей мере, будет жить, как в дремучем лесу, в котором «ничего и достать то нельзя», и на этом основании он запасся еще в Одессе всевозможными консервами, мешками разных круп и муки и даже несколькими головами сахару.

Так, или в этом роде, представляют себе нашу дальнюю окраину весьма многие (едва ли я ошибусь, если скажу, что почти все), едущие сюда из Европейской России. И в этом нет, в сущности, ничего удивительного.

Скудость сведений о нашей дальней окраине, почти абсолютное незнакомство обитателей метрополии с нашим дальним Востоком, полная неизвестность условий, при которых пионеру-колонисту приходится здесь жить, — все эти причины и не могут не порождать ничего другого, кроме туманных и сбивчивых представлений. Наша литература о дальнем Востоке крайне бедна и недостаточна, притом же лучшие из исследований и описаний края (Пржевальского, Маака и немногих других) чрезвычайно устарели, относятся еще ко времени первых годов присоединения края, когда он едва-едва начал оживать и заселяться. Знакомства же с современной физиономией края они, конечно, не дают, так как он во многих отношениях успел совершенно преобразиться за те тридцать шесть лет, в течении которых он находится под русским владычеством.

Правда, и теперь жизнь здесь отличается достаточной суровостью, не представляет обывателю многих из тех элементарных удобств, к которым он привык, и европейца невероятно поражают иногда мелкие, но весьма характерные и притом же совершенно немыслимые в другой стране явления.

Здесь, например, существует лаж на книги; другими словами, покупая в единственном в крае книжном магазине — там же продается чай и рис — книгу, вы уплачиваете за нее не ту цену, которая на ней обозначена, но, кроме того, и премию в пользу владельца магазина приблизительно в размере 25 — 30% с номинальной цены. Затем, если вы желаете отдать ее в переплет и если вы еще не успели ориентироваться в местных условиях, то наталкиваетесь на массу препятствий, с виду почти непреодолимых. Прежде всего, вы узнаете, что никакого переплетчика, то есть лица, которое занималось бы этим делом, как профессией, в городе, вмещающем в себе до 20.000 д. населения, обладающем каменным храмом, двумя газетами, одним ученым обществом, музеем и пр., — вовсе не имеется.

Только при известной настойчивости с вашей стороны вам, в конце концов, удается узнать, что среди солдат, отбывающих службу в местных войсках, расположенных частью за городом, частью на близлежащих островах, «встречаются иногда лица, знающие переплетное дело». С этого момента вы можете уже считать успех ваших розысков почти обеспеченным. Стоит только вам объездить казармы линейных батальонов, и не в одном, так в другом — я по собственному опыту это знаю — вы найдете то, что ищете, Правда, в итоге всех ваших усилий книга, стоящая, скажем, в Екатеринославе 1 р. в розничной продаже, обойдется вам приблизительно в 3-4, а то и более рублей; но, ведь, дело, собственно говоря, не в этом, а в том, что у вас, так или иначе, есть и книга, и переплет на ней.

Но зато предметы первой необходимости, отсутствие которых ощущали первые посетители края, здесь всегда имеются, и вы их всегда достанете, хотя и по значительно возвышенным ценам; письма, газеты и проч. из Европейской России, по целым годам не получавшиеся раньше, теперь вы всегда получите, хотя вам и придется для этого ждать три-четыре месяца, особенно во время так называемой сибирской распутицы» [11].

Времена, когда вы во всем городе не могли, например, достать пары галош за полным израсходованием их во всех местных магазинах, или когда вы, нуждаясь в ламповом стекле, вынуждены бывали каждый раз покупать новую лампу за отсутствием стекол в розничной продаже; либо же, когда вы, имея необходимость в удалении невыносимо болящего зуба, должны были брать заграничный паспорт и ехать в Японию — времена эти давно миновали, отошли в область преданий, сделались «сибирскими анекдотами».

Самого места, на котором стоит ныне юный и исполненный блестящих надежд Владивосток, первые исследователи края совсем не узнали бы: так резко изменился характер и вся физиономия его.

Тридцать шесть лет тому назад нога европейца еще не ступала по этим местам. Там, где теперь с утра до вечера снует и толпится народ, — стояла угрюмая, вековая, дремучая тайга. Там, где слышится ныне человеческая речь, — раздавался лишь, время от времени, грозный рев царя местных лесов, — уссурийского тигра. Гладко-зеркальных, светло-лазоревых вод владивостокского рейда не бороздили в то время носы пароходов, катеров и шаланд (корейские парусные суда), не оглашали своими свистками и грохотом железных цепей корабли европейцев. Мертвенно тихо и глухо было в этой приглубой впадине бухты. Лишь изредка забегал сюда из Японского моря шальной кит «поиграть», да забредала порой в погоне за несчастной жертвой акула.

Но не только полуостров, на котором стоит ныне город, был дик и безлюден, — и весь этот край, который примыкает к нему, был тогда совершенно пустынен. Лишь кой-где в глубине непроходимой тайги можно было встретить бродячего манзу, искателя женьшеня. Край был тогда достоянием хищных зверей, безраздельно царивших на всем огромном пространстве уссурийской тайги.

Есть, однако, основание думать, что не всегда было здесь так пустынно и глухо. Старинные китайские летописи, писанные тушью и кисточками, сохранили до нашего времени предание о знаменитом и таинственном маньчжурском королевстве Бохай, просуществовавшем от VIII и до X в. включительно на территории Уссурийского края. От этого некогда могущественного, наводившего страх на соседние страны (Корею, Китай и Японию) королевства, теперь почти ничего не осталось, и самое существование его подвергается сомнению многими исследователями уссурийской старины; только встречающиеся ныне кой-где в глубине непроходимой тайги остатки его сооружений в виде крепостных рвов, валов и руин говорят