Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Нет, конечно, ничего удивительного в том, что китаянка, не имея на кого оставить дома детей без присмотра, брала их с собой на шлюпку. Но как же я был поражен, когда из дальнейших рассказов её узнал, что у неё вовсе нет никакого дома, что все её имущество заключается в этой шлюпке, в которой я еду, и в том, что в ней заключается; что ни она, ни её дети не знают никакого другого крова, кроме этой заплатанной, грязной холщовой будки, в которой я сейчас сижу, защищающей ее и всю её семью и от холодных осенних ветров, и от дождей, и от жгучего шанхайского солнца.

Это казалось мне совсем невероятным, но что сказали бы вы, читатели, когда бы в довершение ко всему тому, что я уже выслушал от неё, вы узнали бы, что у неё не только нет никакого дома, но что у неё, у её мужа, отца, деда и прадеда — никогда ею и не было, что на этой самой шлюпке, в которой я ехал, несколько поколений рождалось, жило и умирало; что её дети также никогда не будут иметь никакого крова, кроме этой самой шлюпки; что, наконец, все эти сотни, тысячи и десятки тысяч джонок, покрывающих Ян-тсе-кианг бесконечным лесом мачт, в жизни их обладателей играли, играют и будут играть такую же роль, какую в жизни моей китаянки играет её шлюпка!..

Нужно было, однако же, видеть эту китаянку! Она сообщала мне эти потрясающие подробности с самым спокойным видом: ни один мускул не дрогнул на её лице, как будто речь шла о самых обыкновенных вещах. Я ожидал слышать от неё проклятия, крики негодования и злобы и не встретил ничего, кроме тупого равнодушие: она уже не понимала никакого другого существования... Может ли что-либо быть ужаснее именно этого!

Подавленный, уничтоженный, пристыженный сидел я в глубине шлюпки и уже больше не задавал ей никаких вопросов.

В это время — ехать было еще далеко — семья моей китаянки (быть может, это было жена одного из этих кули, который теперь тешет камни на нашей окраине) приступила к обеду... Мои ноздри приятно защекотал запах мясной пищи.

Они едят мясо! — мелькнуло у меня в голове: — значит, еще не все так плохо!

Я облегченно вздохнул и высунулся из своей покрышки навстречу соблазнительному аромату.

Но не прошло и мгновения, как я, как безумный, кинулся назад: на только что снятом с огня куске старого заржавленного железа, игравшем роль сковороды, лежала зажаренная крыса... Боюсь, я серьезно опасаюсь, читатели, что она была дохлая...

Вот что я видел в Шанхае.

Однако же, возвратимся на нашу окраину.

Попадая в Уссурийский край, артели или, вернее, толпы этих вечно полуголодных людей весьма часто оказываются в положении человека, попавшего, как говорится, из огня да в полымя.

Не зная ни слова по-русски, не имея никакого представления об условиях жизни и труда в крае, временно приютившем их, они находятся в полной зависимости от взявшего их под свое покровительство (чаще всего — выписавшего их, привезшего их на свой страх и риск) китайца же рядчика, уже успевшего ориентироваться здесь, являющегося для них и хозяином, и посредником между ними и работодателем, и переводчиком.

На почве этого незнакомства манз с краем и господствующим языком здесь возник, между прочим, особый класс людей, занимающих странное общественное положение «переводчика». Это — обыкновенно манзы же, успевшие пожить несколько времени в крае, успевшие изучить несколько разговорных фраз и на этой шаткой почве строящие все свое благополучие. Темная и невежественная масса полунищих кули верит в своего «пиливоцика» (переводчика), как в Бога, и всецело вверяет свою судьбу этому во многих отношениях сомнительному представителю. Другого исхода у них, впрочем, нет, так как при абсолютном незнакомстве с господствующим языком они лишены всякой возможности входить в непосредственные сношения с работодателями.

Незнание языка и условий местной жизни прочной стеной отделяет несчастных кули от всего окружающего их нового мира, и, так или иначе, закрепощает их во власти своего рядчика или переводчика, без которого они, действительно, шагу не могут ступить.

Тайна их взаимных отношений остается для многих неизвестной. По многим признакам, однако же, можно судить, что положение кули не сладко и что они едва ли не находятся в полной кабале у своих наиболее счастливых соплеменников.

Трудно, конечно, сомневаться в том, чтобы описанное положение вещей не открывало широкого простора самой беззастенчивой эксплуатации этих несчастных их более изворотливыми соплеменниками. По крайней мере, мне известно, что, исключая, конечно, манз-рядчиков и переводчиков, подавляющее большинство манз-рабочих после целого лета упорной работы уходят к себе, на свою негостеприимную родину, еще более нищими, чем пришли сюда.

Пользуясь своим положением и теми преимуществами, которые дает им их сомнительное знание русского языка и связи с работодателями, рядчики-манзы всегда держат подвластные им артели в черном теле, и в то время, как среди рядчиков и переводчиков есть даже миллионеры, каков, например, известный в Приморской области китаец Ти-фон-тай, — в это самое время манза-рабочий живет впроголодь, еле перебиваясь с «риса на воду».

Часто случается, однако, что даже долготерпение этих длиннокосых философов (а его у них не мало) лопается. Это бывает или тогда, когда их изворотливый соплеменник слишком уже откровенно и беззастенчиво эксплуатирует их или же тогда (что также нередко случается), когда сам рядчик подвергается эксплуатации со стороны более ловкого предпринимателя-европейца, и ему, действительно, нечем кормить своей голодной оравы.

Расправа в этом случае бывает короткая.

Манзы, не внимая никаким резонам и не слушая никаких объяснений и оправданий виновного, подвергают его (если ему не удалось хитростью скрыться от доведенных до последней степени недовольства или отчаяния манз) своеобразному наказанию, кончающемуся иногда весьма трагически.

Исчерпав все словесные доводы и убеждения, рабочие начинают «понемногу вешать» виновного соотечественника. Ему надевают петлю на шею и вешают на таком расстоянии от земли и с таким расчетом, чтобы концы носков его туфель еле касались её...

Неестественно вытянувшись и силясь не потерять точки опоры, висит несчастный до тех пор, пока пе-. удовлетворит требований рассвирепевших манз. В противном случае, ему грозит медленная, мучительная смерть...

Манза в зимней одежде

Это называется по-китайски — «немножко повесить» человека, «мало-мало чики-чики делай»...

Положение кули у мелких рядчиков и переводчиков должно быть, однако же, гораздо тяжелее,