Непорочная вдова - Виктория Холт

Он пользовался доверием Генриха. Уже не раз он доказывал королю Англии, что печется о выгодах его страны, и теперь у него созрел план.

— Если бы инфанту можно было побудить носить свои украшения и использовать свою посуду, их можно было бы назвать бывшими в употреблении, и вы могли бы отказаться принять их в качестве частичной уплаты приданого. Тогда Фердинанд и Изабелла были бы обязаны выплатить вам тридцать пять тысяч крон вместо посуды и украшений — которые все равно остались бы в Англии, так что вы всегда могли бы забрать их, если бы пожелали.

Хитрому уму Генриха эта идея показалась удачной. Но он заметил:

— Ее казначей держит крепкой рукой посуду и украшения, зная, что они должны пойти в уплату приданого. Он никогда не согласится, чтобы она ими пользовалась.

Пуэбла изобразил задумчивость. Он хорошо знал Изабеллу и Фердинанда и был убежден: тот факт, что посуда и украшения использовались их дочерью, никак не повлияет на заключенную сделку. Они слишком остро нуждались в деньгах, чтобы так легко расстаться с ними. Но желание Пуэблы состояло не в том, чтобы действовать против Испании ради Генриха, а лишь в том, чтобы создать у Генриха впечатление, будто он так поступает.

Тогда Пуэбла сказал:

— Если инфанта будет сопровождать принца в Уэльс, они смогут устроить там малый двор, и посуда инфанты будет использоваться ими обоими. Она захочет носить свои украшения при своем собственном малом дворе.

Король кивнул.

— Принцесса Уэльская будет сопровождать мужа в Ладлоу, — произнес он.

***

Путешествие на запад было довольно приятным. Артур казался счастливым оттого, что избежал надзора отца. Он ехал во главе кавалькады, а Катарина держалась рядом с ним, сидя в седле позади своего конюшего; когда же такой способ передвижения утомлял ее, она пересаживалась в конный паланкин, который несли две лошади.

Жители деревень выходили приветствовать ее и Артура, и она была восхищена тем, что Артур всегда думал о радости людей и останавливался, чтобы поговорить с ними, всегда мягкий, всегда с улыбкой, как бы он ни устал — а уставал он очень часто.

Она радовалась, что отец послал с ним совет во главе с сэром Ричардом Поулом; это означало, что Артуру не придется принимать решений, которые вызывали бы у него тревогу. Он путешествовал как представитель короля и всегда мог призвать своих советников, если требовались действия; и если бы они не были выполнены в соответствии с волей короля, виноват был бы сэр Ричард и совет, а не Артур.

Вместе с Катариной ехал ее собственный двор во главе с доньей Эльвирой, чей сын, дон Иньиго Манрике, числился среди пажей Катарины. Дон Иньиго старался ехать рядом с Марией де Рохас, которая делала все возможное, чтобы держаться поближе к Катарине. Алессандро Джеральдини также был в составе свиты, и вражда между ним и доньей Эльвирой с каждым днем разгоралась все сильнее.

Многих из окружения Катарины, сопровождавших ее из Испании, отослали обратно на родину; и пока Катарина ехала в сторону Уэльса, она почувствовала внезапное опустошение, ибо простилась с архиепископом Сантьяго и многими другими. Она завидовала их возвращению в Испанию и позволяла себе гадать, что сейчас происходит в Мадридском Алькасаре или великой Альгамбре. Как счастлива она была бы, если бы могла ворваться в покои матери и броситься в ее любящие объятия!

«Я никогда не перестану тосковать по ней», — с грустью думала она, откидываясь на подушки паланкина.

На ночь они остановились в королевском поместье в Бьюдли, в Вустершире, и именно здесь Артур показал ей часовню, в которой их брак был заключен по доверенности.

— Пуэбла был твоим представителем, — сказал Артур, с отвращением морща нос.

Катарина рассмеялась.

— По крайней мере, меня ты предпочитаешь ему! — медленно ответила она по-английски; он учил ее языку, и она делала заметные успехи.

— Он мне не нравится, — ответил Артур. — А ты мне нравишься очень.

Когда они возвращались в поместье, в свои отдельные покои, Катарина подумала, что ей и вправду повезло иметь такого доброго и мягкого мужа, как Артур.

— Ты улыбаешься, — заметил Артур, — и выглядишь счастливее, чем когда-либо прежде.

— Я думала, — ответила она, — что, будь здесь с нами моя матушка, я была бы совершенно счастлива.

— Когда я стану королем по-настоящему, — сказал ей Артур, — мы навестим твою матушку, а она навестит нас. Ты так нежно ее любишь, не правда ли? У тебя меняется голос, когда ты упоминаешь о ней.

— Она самая добрая мать на свете. Она величайшая из королев, и все же... и все же...

— Я понимаю, — сказал Артур, нежно касаясь ее руки.

— Другие не всегда ее понимали, — продолжала Катарина. — Они считали ее холодной и суровой. Но с нами, своими детьми, она всегда была мягкой. И все же никто из нас, даже моя сестра Хуана, не посмел бы ослушаться ее. Иногда мне жаль, что она не была совершенством; тогда было бы легче проститься с ней.

Они замолчали, но во время пребывания в Бьюдли она поняла, что легко может полюбить Артура. Что до Артура, он был счастлив со своей невестой.

Он думал: «Через год или около того я стану ее мужем по-настоящему. Тогда у нас будут дети, и она станет им такой же матерью, какой королева Изабелла была для нее».

Артур смотрел в будущее с безмятежностью и радостью, которых почти не знал прежде.

Так они прибыли в Ладлоу.

***

Замок вырастал на мысе, и его дерзкие серые башни казались неприступными.

— Во всей Англии нет видов лучше тех, что открываются из этого замка, — сказал Артур Катарине. — С северной стороны лежит Корв-Дейл, а с востока виден Титтерстон-Кли-Хилл. А за ними простирается долина реки Тим, и холмы Стреттон служат ей обрамлением. Я питаю большую привязанность к Ладлоу. Он стоит на самой границе валлийских земель, которые я всегда чувствовал своими.

Катарина кивнула.

— Люди здесь любят тебя, — сказала она.

— Разве я не принц Уэльский? И не забывай, что ты — принцесса. Они полюбят и тебя.

— Я горячо на это надеюсь, — ответила Катарина.

Катарина никогда не забывала свои первые ночи в замке Ладлоу. Там, в