Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

X

Еще задолго до допроса Кульбабы и Борового в клуб поодиночке и группами сходились крестьяне. Сюда направился со своими приспешниками и Заруба. Он вначале не собирался идти, но потом передумал.

— А не поступят с нами так, как с Кульбабой? — забеспокоился один из его спутников.

— Мы же не за границу бежим, а на собрание идем. Что же касается коллективизации, то это дело добровольное… Одни хотят в артель, другие не хотят. Вот сегодня и нужно еще раз попытаться дать бой, — ответил Заруба. — Все это, конечно, нужно делать с умом.

Клуб был украшен по-праздничному. На стенах висели новые лозунги и транспаранты, украшенные зеленью портреты. Посредине сцены стоял покрытый красным полотнищем стол, приготовленный для президиума собрания.

Зал заполнялся быстро. Пришла и Марина, села на задней скамейке и, словно поджидая кого-то, робко поглядывала по сторонам.

Возле нее остановился Волошенко.

— Ну что, натворила глупостей, горячая голова?

— Натворила, да еще каких! — вздохнула Марина. — Не знаю, что теперь со мной и будет?

Когда за столом появился Всеволодов, в зале заволновались — многие не знали, что он выздоровел. Лицо его еще было бледное, с головы бинты не сняты, но голос звучал уверенно. Встретившись со Всеволодовым взглядом, Марина стыдливо опустила глаза, а когда среди кандидатов в президиум он назвал и ее имя, совсем растерялась. Еще бы, придется сидеть на глазах у людей вместе с активистами села, вместе с самим Всеволодовым, которого она теперь и уважала и побаивалась.

«И потом, как же это так? Я против них всех баб настроила, а они меня в президиум?» — думала она.

Речь зашла о сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса. Слушали Всеволодова внимательно. Только Терентий был чем-то озабочен и часто посматривал на дверь.

— Ты кого выглядываешь? — спросил его тихо Волошенко.

— Василька, — ответил шепотом Терентий.

— А ты ему сказал, чтобы пришел?

— Сказал.

— Ну и что же?

— Пообещал прийти, а вот до сих пор нет, — развел руками Терентий.

Волошенко, глянув на Марину, спросил у Терентия:

— А ты у нее не узнавал, где Василек?

— Говорит, что дома остался с девочками…

— Меня это и волнует: боюсь, чтобы с ними чего не сделали кулаки. И Антонюк, вишь, на собрание не явился. Могли же этого пса подкупить?!.

— Могли.

На средних скамьях сидело несколько пионеров, среди них был и Ефимка. Его белая, как лен, голова виднелась издали. Он тоже волновался за Василька. Написав записочку отцу, чтобы тот ему разрешил сбегать за другом, Ефимка нетерпеливо ожидал ответа.

Как только отец кивнул утвердительно головой, Ефимка вышел из клуба и сколько было духу бросился вдоль улицы. Недалеко от церкви он увидел двух мужчин. Узнав в них Антонюка и Лейкина, Ефимка притаился у забора.

— Что же нам все-таки делать с этим щенком? — услышал он голос Лейкина.

— Прикончить и баста, — ответил Антонюк, — иначе всех погубит, как погубил Кульбабу.

— А чего Дмитрий Кондратьевич так тянет с этим делом?

— Сначала он, было, решил убрать мальчишку, потом побоялся. Ну, а дальше, сам знаешь, как дела запутались… Теперь же другого выхода нет, и он велел исправить ошибку.

— Но как быть с девчонками? Они ведь дома все трое.

— Придется и их…

Ефимка похолодел.

«Неужели убьют Василька и его сестричек?» — едва не крикнул он и, свернув с дороги на огороды, стремглав побежал к Марининой избе.

Антонюк и Лейкин пришли на собрание как раз в тот момент, когда Всеволодов заканчивал выступление.

— Так вот, всем трудящимся села мы рекомендуем вступить в колхозы, — говорил он. — Это единственный правильный путь к счастливой жизни.

— Об этом уже слыхали, расскажи что-нибудь поинтереснее! — выкрикнул кто-то из зала.

Возник конфликт. Волошенко заявил, что на собрании есть лишенцы, и внес предложение удалить их. Против этого выступил Антонюк.

— Это неслыханное насилие! — кричал он. — Люди голосовать не могут, — согласен, но запретить им побыть на собрании, где решаются пути к социализму, никто не имеет права!

— Чего зря голову морочить? Сказано — удалить значит, надо удалить! — потребовал Терентий.

— Удалить! — загудели десятки голосов.

— Попробуйте только! — не сдавался Антонюк.

Всеволодов призвал присутствующих к порядку. Когда все умолкли, он, обращаясь к лишенцам, сказал:

— Так что же вы сидите? Прошу оставить собрание! Заруба, это вас тоже касается!

— Черт с вами и вашим собранием! — прохрипел Заруба и направился к выходу. У дверей он натолкнулся на Лейкина и, о чем-то пошептавшись с ним, вдруг сгорбился и выбежал в темноту.

Когда лишенцы ушли, Всеволодов сказал:

— Кулаки везде норовят ножку подставить. Создавали семенной фонд — мешали; собирали задаток на трактора — опять мешали; ремонтировали сельскохозяйственные машины — они и тут палки в колеса вставляли, а во время сева бунт подняли. В колхозе они орудовали руками лейкиных, среди бедняков-единоличников — руками антонюков, а чтобы обмануть женщин, использовали Марину…

В клуб вбежали Ефимка и Василек с сестричками. Марина увидела детей, встала. Галя рванулась к матери.

— Куда ты? — задержал ее Василек.

— К маме.

Галя в один миг очутилась на сцене. Увидев мать, оживилась и Степанидка, потянулась к столу.

Марина умоляюще посмотрела на Всеволодова и, встретив теплый, сочувственный взгляд, немного успокоилась.

— А нас убить хотели, — шепнула ей дрожа Галя.

— Что?! — воскликнула Марина.

На сцену выбежал Ефимка:

— Антонюк и Лейкин хотели убить Василька и его сестричек… Я их едва спас, мы спрятались в огороде…

Лицо Марины побледнело. Она гневно взглянула на Антонюка. Люди вскочили с мест, загудели. Антонюк бросился к выходу.

— Держите его! И Лейкина держите! — крикнул Всеволодов.

В клуб вошел секретарь сельсовета, передал Всеволодову пакет:

— От следователя.

Всеволодов быстро раскрыл, прочел письмо, сказал:

— Убийцы Конона разоблачены… Это Кульбаба и Антонюк… А совершено преступление по указке Зарубы…

Час спустя Журавлев докладывал погранкоменданту о последних событиях, происшедших в селе и на заставе:

— Кулацкий заговор ликвидирован. Тертышный оказался петлюровским полковником Боровым и во всем признался. Антонюка и Лейкина задержали крестьяне. Конона Осадчего, как показал Кульбаба, убили после того, когда он наотрез отказался примкнуть к кулацкой шайке. Только что при попытке перейти границу задержан Заруба. С польской стороны после этого несколько раз был подан световой сигнал, но ответа на него не последовало. Других происшествий на вверенной мне заставе не случилось…

Одноглазый самурай

I

Пароход приближался к Сахалину. Опасаясь отмелей, он с каждой минутой шел все медленней и медленней. Берег уже был виден и, несмотря на гористость, казался ровным, словно