Греция - Костас Уранис

в воздухе, их листья – серебряные искры среди света. Ручьи на живописных улочках селения полны цветущих лилий, папоротника и зелени. И всю эту буйную растительность обрамляют снега на вершинах гор и безбрежное Эгейское море…

Еще одну из красот Заторы составляют ее церкви. Прогуливаясь безо всякой определенной цели, мы обнаружили две-три восхитительные церкви. Они были наполовину скрыты огромными пышными кипарисами и погружены в глубокую монастырскую умиротворенность. По фасаду их проходила крытая галерея, поддерживаемая колоннами, напоминающая клуатр[35] католических монастырей, а их алтари украшали старинные иконостасы с великолепной резьбой.

В Загоре мы обнаружили еще кое-что – «мисс Пелиона»! У нее были длинные русые волосы рейнской русалки, гибкое тело косули и напомаженные вишневые губы. В ожидании начала танцев она прохаживалась по сельской площади с жеманством парижской модели, жевала мастику и время от времени нюхала розу. Кто-то из нашей компании шутки ради подошел ней и сказал, что я – французский журналист и прошу разрешения сфотографировать ее для французского журнала. Бедная девушка засияла вся от радости и гордости.

«Улыбнись, Элевферия, чтобы были видны зубы!», посоветовала ей толстая женщина, когда я помогал ей принять романтическую позу.

А когда девушка писала мне свой адрес, чтобы я прислал ей «журнал» с фотографией, женщина дала еще одно наставление:

«Не забудь написать под «Затора» также «нижеподписавшаяся»»!..

Мы покинули Затору с чувством некоторой грусти: теперь нам предстояло возвращение в Афины. Разделенная на кварталы Загора в последний раз предстала перед нашими взорами – полные цветов дворы, пьяняще благоуханные сирени, поигрывающие на свету тополя, узкие глубокие ущелья с водопадами, идеально чистые домики со свинцовыми крышами, фестоны из плюща, гирлянды вьюнка, белые букеты яблонь, огромные платаны – весеннее чудо.

При выезде из селения мы увидели небольшой источник, испивший воды из которого «женится на девушке из Загоры и остается в этом краю», как сообщил нам погонщик. Нам захотелось испить этой волшебной воды, если не для того, чтобы жениться на девушке из Загоры, то для того, чтобы остаться в этом рае…

Теперь дорога непрестанно идет вверх. Мы проезжаем по старинному турецкому мосту с полускрытой плющом дерзкой аркой, переброшенной через дикое ущелье, по которому шумно катит свои воды среди огромных глыб пенный водопад. Двигаясь дальше, мы оставляем под ногами каштановые леса и гармоничные изгибы нескончаемых склонов и вступаем в царство буков. Теперь мы то и дело мы встречаем скопления снега, разбросанные то тут, то там, словно простертые для просушки простыни. Здесь, как говорят погонщики, зимой снег достигает в высоту трех метров, прерывая сообщение с Волосом. Почта приходит и уходит с крестьянами: они следуют за телеграфным проводом, одев на ноги «круги» – широкие круглые «пластины» из веток и веревок, которые не дают увязнуть в снегу.

Тяжелые зимы в этих высоких местах на Пелионе оставили след на множестве изломанных деревьев. По краям дороги гниют листья, которые остались здесь от кто знает скольких осеней.

Постоянно поднимаясь, мы достигаем седловины. Здесь нет уже никакой растительности. Гора лысая, ржавого цвета, в ее складках блестит снег. Однако вид отсюда открывается волшебный: с одной стороны мы видим совсем вдали золотое Эгейское море, с другой – меандры погруженного в голубую дымку Пагасейского залива. Воздух здесь холодный, почти ледяной. Мы сделали небольшую остановку на постоялом дворе – «хани Зиси», который, высится, словно балкон, над Пагасейским заливом, и блуждаем взглядом, спускаясь вниз до его вод, по его берегу и окружающим залив холмам с таким же восхищением, с таким же восторгом, с каким первобытные люди, впервые поднявшиеся на высокую гору, открывали внизу у себя под ногами миры из холмов, долин, лесов и вод, погруженные еще в голубую дымку земного рассвета…

Это было наше последнее видение пелионского рая. Чуть дальше за «хани Зиси» ожидал автомобиль, который доставил нас в Волос…

На Афоне

I

Кораблик, доставивший нас из Фессалоники на Афон, был одним из тех, которые курсируют по так называемой «бесплодной» линии Халкидики. Этому кораблику, в прошлом английской яхте, было предначертано познать в старости на службе в греческом пароходстве унижение – перевозить бочки, овец, корзины, зловонных палубных пассажиров и побираться в каждой бухте, выпрашивая пронзительными завываниями сирены хотя бы небольшую корзинку с яйцами для перевозки…

Кораблик кружил нас целых двадцать часов в лабиринте бухт Халкидики. Море, однако, было так безмятежно, берега, у которых мы проплывали, так живописны, что продолжительное плавание и не утомляло, и не вызывало уныния.

Мы оставались на палубе, погрузившись в сладостную расслабленность, созерцая выцветший голубой цвет морщинистых вод, несметные золотые солнечные блики на их поверхности, прыгающих у носа кораблика дельфинов, низкие берега «языков» Халкидики, а вдали – исполинскую пирамиду Афона, которая закрывала, словно врата, морской горизонт…

Время от времени божественную безмятежность этих часов прерывали душераздирающие звуки расстроенного корабельного пианино и хриплый женский голос, исполнявший иностранные песенки кабаре. Это были две «артистки», которые направлялись в Кавалу порадовать тамошнее музыкальное общество и между тем разгоняли скуку нашего капитана: два жизненных кораблекрушения, облаченные в останки, казалось бы, театрального гардероба, разговаривавшие на разных языках с равным затруднением. В море, где мы пребывали, их песни имели с песнями сирен то общее, что они вынуждали нас закрывать уши, подобно Одиссею…

Только путешествовавший вместе с нами молодой монах с русой бородкой и телосложением архангела слушал зачарованно эти доносившиеся из салона корабля песни. Именно за чрезмерную любовь к песням его и изгнали из обители. Согласно правилу Святой Горы, такого рода желание может проявляться только в псалмах. «Если кому радостно, пусть поет псалмы!…» – таково требование. А он в минувшую масленицу собрал у себя в келье нескольких ровесников и поднял им настроение, возглавив вечеринку с песнями, не имевшую ничего общего с тропарями…

Молодой монах не выказывал по этому поводу ни сокрушения, ни малейшего раскаяния. Столь же легкомысленно, как он рассказал о своем прегрешении, монах оправдывал его:

– Мы ведь молоды… Это же была масленица…

Изгнавший его монастырь он считал достойным порицания за то, что его прогнали без соблюдения юридических формальностей устава Святой Горы. Теперь он ездил из Фессалоники в Кавалу и обратно, пытаясь обращениями в суд и юридической казуистикой добиться возвращения в монастырь…

Когда мы оставили позади лабиринт бухт и направились к Дафне, пристани Святой Горы, солнце садилось.

Небо в направлении Олимпа пылало, словно огромным пожаром, и выцветшие спокойные воды были полны пурпурных отблесков. Афон, по мере приближения к нему,