Греция - Костас Уранис

И он снова, с тем же терпением и тем же незнанием принялся за исследование мотора, бормоча время от времени:

– Творение рук человеческих… Чего от него ждать!

Среди нас был англичанин, старый летчик и, следовательно, специалист по моторам. Он наблюдал до конца за стараниями злополучного Миаулиса, не вмешиваясь и флегматично куря сигару. Как признался нам англичанин впоследствии, он дожидался того мгновения, когда при одном из нервозных рывков брашпиля длинная борода Миаулиса запутается в нем… Этот англичанин, несомненно, был внуком того, который наблюдал за укротителем львов при всех передвижениях его цирка только ради того, чтобы присутствовать в день, когда один из львов бросится на укротителя и разорвет его…

В конце концов, в какой-то миг мотор заработал. Заработал так же необъяснимо, как и остановился. Больше всех удивился Миаулис. Он повернулся и посмотрел на нас, словно спрашивая: «Что это с ним?.. Снова работает?». Монах сделал вывод, что в дело вмешался дьявол, и, в последний раз послав жест заклятия мотору и плюнув на него, передохнул, сделав еще несколько глотков узо.

Тогда перед нами стали великолепно разворачиваться мысы, бухты, склоны и монастыри на этой стороне Афона. Один за другим монастыри Каракал, Филофей, Ивер, Ставроникита, Пантократор разворачивались у нас перед глазами, одни – на высоте сочно зеленых холмов, другие – на красно-черных скалах побережья и близ песчаных пляжей небольших живописных заливов. Мы видели их средневековые башни, свинцовые купола, бесчисленные балконы келий, высокие крепостные стены – их белую бескрайнюю безмятежность. Они проходили, словно видения, и исчезали за мысами, которые сменяли другие мысы. Отличающиеся друг от друга величиной и архитектурой, монастыри хранили в себе такие же вялые жизни, такие же старинные рукописи, такие же византийские настенные росписи, такую же атмосферу прошлого…

Моторка Миаулиса несколько часов скользила по светлому безмятежному морю. Наконец, миновав занавес последнего мыса, мы увидели, как перед нами открывается большой залив, посреди которого возвышалось множество красных и свинцовых кровель, куполов, башен и крепостных стен: это был Ватопед, самый богатый и самый большой монастырь Святой Горы.

IV

В погруженном в спячку монашеском граде Афона, где традиции тысячелетнего прошлого хранят так же ревностно, как реликвии святых в монастырских ризницах, где в молитвах до сих пор поминают имена византийских императоров Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия, и даже само время на старинных монастырских часах византийское[43], Ватопед, большой и богатый Ватопедский монастырь, с его необъятными угодьями, множеством экзартим и передовыми монахами, кажется еретическим или, по крайней мере, опасно либеральным. Ватопед обвиняют в том, что он открыл свои тяжелые врата модернизму, скандальному для места, преданного отречению и аскетизму. Каким именно? Ватопед принял новый календарь, установил электричество и… европейские туалеты, а также – смертный грех! – дважды нарушил старинный устав Афона, утвержденный хрисовулом Константина Мономаха и запрещающий присутствие существ женского пола в монашеском граде, позволив однажды некоей важной госпоже высадиться и подняться до монастырских ворот[44], где ей дали поклониться святым реликвиям, а другой раз – принеся внутрь монастырских стен… кур!

Представляется, что главным образом именно это, второе обстоятельство стало страшной проблемой. Другие монастыри донесли об этом в Министерство иностранных дел, требуя от него дать героическое распоряжение немедленно зарезать всех кур в Ватопеде.

Ватопед мог бы возразить в свое оправдание, что устав запрещает не только присутствие всякой женщины и всякого существа женского пола на Афоне, но и всякого ребенка или евнуха, всякого гладкого лица и что устав был уже давно нарушен всеми монастырями, поскольку везде проживают маленькие неофиты. Однако неизвестно почему Ватопед не привел в свою защиту этого оправдания. Он предпочел дать место гневу и зарезать всех своих кур…

Воистину, Ватопед – самый живой из монастырей на Святой Горе, самый цивилизованный, в котором посетителю предоставляют некоторые элементарные удобства и в особенности чистые простыни, постеленные на кровати, тогда как в других монастырях простыни пришиты к одеялу и меняют их не для каждого нового посетителя, но раз в месяц…

Кроме того, в противоположность вялости прочих монастырей Ватопед производит впечатление некоего большого улья. В его бухту заходят рыбачьи лодки, в ней присутствуют полицейские, ходят «светские» работники, монахи не запираются постоянно в своих кельях, а вид их не напоминает сомнамбул и призраков. Здесь можно видеть, как смеющиеся молодые монахи упражняются в том, как более гармонично звонить в колокола башни, как монахи спокойно беседуют у комнаты привратника, прохаживаются по берегу или совершают после обеда прогулку по прекрасному естественному парку в некотором расстоянии от монастыря.

Этот «парк» представляет собой овраг, в глубине которого протекает журчащая речка и который пребывает в тени высоченных вековых, увитых плющом деревьев. Монахи проложили романтическую дорогу, которая следует по всем извилинам оврага на протяжении двух километров и непрестанно проходит под куполом зябко подрагивающей листвы среди пьянящих запахов полевых цветов. Спокойствие здесь подрагивает от жужжания насекомых, шепота вод и соловьиных трелей. Сквозь открытые пространства листвы проглядывает вдали сапфировая монастырская бухта, гармонично раскрывающая объятия светлому морю. Это место, приятно волнующее чувства, напомнило мне своим очарованием сады наслаждения арабского дворца Гранады. На своего рода мысе в этой местности, напротив цветущего домика с фиалками, монахи устроили полукруглую террасу и поставили скамейки для отдыха. Во время одной из прогулок я увидел там молодого монаха, который сидел, углубившись в чтение. Книга, которую он читал, была не Синопсис, а «Три мушкетера»…

Мы оставались в Ватопеде три дня. С нами приехали и другие «миряне», чтобы провести Пасху в монастырском спокойствии Святой Горы, и таким образом большое крыло гостевых покоев обрело вид некоей гостиницы. Однако в нашей компании была также личность первой величины для Афона – адвокат, отстаивавший его весьма значительные экономические интересы, и поэтому нас окружили особой заботой. Питались мы отдельно от других, кофе, сладкое и узо подавали, как в кафе, а жили мы в самых роскошных комнатах гостевых покоев с собственной гостиной и балконом, выходящим на море.

Однако, кроме обычных ежедневных посещений того или иного распорядителя монастыря (которые мы должны были совершать сразу же согласно протоколу афонского этикета), никто из монахов не вступал с нами в общение даже здесь. Их кельи были закрыты, вызывая у нас любопытство. Единственным, с кем мы разговаривали, был гостинник, то есть монах, присматривавший за гостевыми покоями. Мы проводили время в медленных прогулках у монастыря, присутствуя на проникновенных службах Великой Седмицы и мечтая на балконе,