Греция - Костас Уранис

что не все они пришли туда, повинуясь некоему внутреннему голосу, что среди тысяч монахов есть много таких, кто нашел убежище в монастырских стенах либо потому, что их преследовало человеческое правосудие, либо потому, что они оказались измучены вконец превратными жизненными бурями. Не важно, что многие из них оказались там с детства, по «обету» родителей или были усыновлены монахами. Святая Гора мало-помалу передала им свою веру, расслабив их своим монотонным покоем, своими религиозными правилами, тысячелетними традициями и дисциплиной…

Да, вера на Святой Горе есть. Только это наивная вера необразованных людей, которые не могут постигнуть дух религии, но фанатично, ревностно пристали к сухим формулам церкви. Для них сохранить «то, что встретили», не менять ничего из тысячелетней традиции и есть то, что нужно, чтобы стать угодными Господу. Формулы!.. Они готовы умереть за них… Действительно, всякий раз, когда покой Афона подвергался опасности со стороны самих же монахов, это происходило всегда из-за формул, из-за толкования формул: например, должны ли монахи причащаться часто или редко, как нужно благословлять кутью, а небольшой треугольник, оттиснутый на хлебе антидора, должен располагаться справа или слева от небольшого треугольника, символизирующего Христа… Мысль, действие для них не только бесполезны, но и вредны и враждебны религии. «Все зло в мире творят мудрецы. Знание отдаляет от пути Божьего!» – говорили афонские монахи Фальмерайеру[47].

Поскольку афонские монахи (по крайней мере, те из них, чувства которых оцепенели) ни о чем не думают, их ничто не волнует. Можно видеть, как они часами неподвижно сидят на одном месте – либо на обращенном к морю балконе, либо на каменном выступе в монастырском дворе. Заслышав стук ручного била, они поднимаются, словно автоматы, и идут в церковь на службу, на вечерню, повечерие или всенощную. У себя в келье они перебирают четки, монотонно повторяя: «Господи наш, Иисусе Христе, спаси душу мою!» и механически творя установленные покаяния – тысячу двести великосхимники, шестьсот малосхимники, триста рясофоры – ни меньше, ни больше…

У монахов более низких чинов нет времени даже подумать о чем-либо. Они исполняют все работы в монастыре и все работы в поле. Зима и лето проходят над их склоненными пустыми головами, не принося им ничего, кроме своего монотонного чередования. Самые значительные события, такие, как мировая война, сместившая нашу жизнь с оси, не нашли у них никакого отголоска. Бушевание волн жизни, как и волн Эгейского моря, угасает у подножия их исполинской защитной Святой Горы. До них оно не доходит…

Так вот на Святой Горе царит атмосфера великого покоя и глубочайшей тишины. Она обволакивает все, и даже временному посетителю не избежать ее странного принуждения и очарования. На Афоне все чувствуют себя не только вне своего времени, но и вне мира. Душа человеческая отдыхает, словно достигнув великого предела, за которым нет больше уже ничего – ничего, кроме смерти…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Тайгет

Никакая другая гора из всех виденных мной от Монблана с его вечными снегами, на которые не ступала нога человеческая, и до суровых испанских «сьерр», не произвела меня впечатления, подобного тому, которое я ощутил и принял, вынужден сказать это, всем сердцем, когда с высокого поворота автомобильной дороги к Спарте, я увидел Тайгет во всю его потрясающую высоту. Я никогда не думал, что существует гора столь характерная, столь личностная. Вид ее был недостижимо великолепен. Он предстает, опираясь на огромные, плотные склоны, которые напоминают опоры крепостных стен фиолетового и свинцового цвета, а его вершины в форме пирамид, прочерчиваются среди голубого неба совершенно ясно и жестко. Здесь нет, как случается у других высоких гор, меньших горных гряд, которые скрывали бы его наполовину и препятствовали бы охватить взглядом полностью всю его высоту. От долины Спарты, по которой течет, извиваясь змеей, Эврот и которая простирается морем зелени, Тайгет беспрепятственно встает прямой, прекрасный и могучий в гордом подъеме во всю свою высоту вплоть до покрытых снегами вершин. Представ таким, он не только производит впечатление величия, но и вызывает глубокое волнение. Его не представляют бездушным – некоей ледяной вечностью материи. Возвышаясь огромным и могучим, покрывая своей тенью пространную равнину, он кажется одушевленным существом, ее титаническим стражем, действительно, давая тот урок энергии и силы, который имел в виду Морис Баррес, когда увидел его, объясняя так военное чудо древней Спарты. Действительно, увидев его, понимают лучше, в совершенстве, что существовало это племя – гордое, потрясающе мужественное, воздержанное, суровое и воинственное, жившее здесь на равнине Спарты, никогда не ощущавшее необходимости укрепить стенами акрополи, чтобы укрыться в них в часы вражеских нашествий. Люди, видящие ежедневного этого Титана, которого назвали Тайгетом, и дышащие воздухом, который спускался с его вершин, люди, чувствовавшие не его тяжесть над из равниной, а его могучую высоту, в те грозные времена войн и небольших государств не могли не стать гордыми стальными воинами, не могли не поставить свое племя выше даже цивилизации Афин.

Еще не увидев Тайгета, я, как и все другие, считал это племя низшим, поскольку оно исчезло с лица земли, не оставив по себе ничего, что бы напоминало о его пребывании на земле, ни одного храма, ни одного произведения искусства. Но теперь я чувствую, что спартанцы «оставили» по себе памятник: это Тайгет, потому что, вдохновляемые его гордым видом, они возвысили душу свою до самой высокой его вершины, став с ним одним целым…

Сказочная атмосфера Мистры

Хотя прошло уже столько лет, я никогда не забываю тех великолепных часов, которые я провел, прогуливаясь по Мистре[48]. Эти часы – словно струи фонтана, изливающие в душу мою наслаждение и красоту. Вселенная никогда не станет для меня одиночеством, даже если у меня не будет любви и доброты, потому что я храню воспоминание об этом восхитительном видении. Я неустанно вспоминаю, как пастух на Тайгете проводит время, извлекая дуновением из свирели постоянно все те же три ноты…

… Мне знакомы и другие мертвые города средневековья: Бо в Провансе, Сан Джиминьяно близ Сиены. Живописность их мне нравится. Но Мистра наполняет душу мою поэзией…

И мою душу тоже. Мне знаком Сан Джиминьяно, о котором вспоминает в мечтах Баррес. Однажды летним вечером я увидел, как он возносит в небо на пустынном холме свои мощные квадратные башни подобно тому, как другие города возносят колокольни. Я бродил по его узким улочкам, где на каждом шагу происходит встреча с прошлым. Мне знаком