Греция - Костас Уранис

каменных глыб. Подводные рифы казались под поверхностью моря желтыми губками. Пароходы, которые мы видели сверху с их трубами и расширившимися мачтами, похожие на удлиненные плоты, едва выступавшие над поверхностью воды, были какими-то смешными. А парусные лодки казались не больше тех, которые дети оставляют в водоемах парков… На море было волнение из-за сильного ветра, который дул, создавая на нашем пути ощутимое сопротивление, но с нашей высоты серо-голубой цвет моря и пена на волнах делали его похожим на большой голубой ковер с разбросанными по его поверхности клочьями белой ваты…

Гидроплан летел с большой скоростью, однако, поскольку не было ничего, чтобы с отлетом у нас возникло бы, как на земле, ощущение скорости, казалось, что мы движемся медленно, как черепаха. Скорость мы осознавали только когда видели внизу на море бегущую перед нами тень гидроплана, похожую на декоративного иератического сокола с египетских рисунков. А скорость была головокружительная, поскольку, едва закончив рассматривать кружева залива у Саламина, мы были уже над Агии-Феодори близ Истма…

Уже совсем избавившись от страха перед наклонами и внезапными «падениями» гидроплана, я, как зачарованный, смотрел через открытое окно у моего места, как перед моим взором разворачивается не один пейзаж, но вся Греция, лежащая передо мной словно географическая карта. Мы летели на высоте около пятисот метров. Земля у Истма была как желтоватое поле, на котором рассыпали цветную капусту – это были масличные деревья. Близ одного из них поставили шатер конической формы, который казался моллюском, впившимся в камень на пляже. У Истма не было ничего от величия и живописности, которые являются при проезде через него на корабле: это был ничем не примечательный канал, узкий и мутно-зеленый, а его стены казались не выше одного метра. Справа и слева, совершенно плоская земля, без какой-либо неровности, возделанная полностью по геометрическим чертежам, вызывала в памяти провинциальные скатерти, сшитые из кусков материи разного цвета. Вид белых домов с красными крышами в новом районе Коринфа вызвал у меня улыбку: казалось, будто я видел собранные все вместе в коробку крошечные кубики домиков, которыми играются маленькие дети… Коринф казался десятком прямых параллельных улиц с тремя большими клочками зелени посредине, а Акрокоринф[54], который я видел всегда остроконечным и крутым, предстал передо мной прижатой к земле незначительной горкой.

У Коринфского залива ветер прекратился совершенно. Гидроплан летел без перепадов, даруя нам божественное ощущение высочайшего наблюдательного пункта, с которого было видно весь мир. Справа была материковая Греция с лишенными растительности горами, которые казались издали фиолетовыми. Величественный Парнас терялся наполовину в облаках. Слева простиралось кружево побережья Пелопоннеса – ярко-зеленое с разбросанными то тут, то там деревнями и легчайшими выступами и впадинами в сочно-голубом море. За зеленой равниной была разделенная на поля рыжая земля, а вдали – хаос из горных масс, титаническое смешение ущелий, вершин, склонов, из которых одни были зеленоватыми, другие – пепельными, третьи – исцарапанные на протяжении веков дождями, словно ногтями. Это зрелище напоминало огромное увеличение одной из тех цветных географических карт, на которых показаны рельефно все формы поверхности какой-то страны…

Однако этой красоте была присуща и некая монотонность, поскольку с высоты, на которой мы летели, не было видно подробностей пейзажей, которые во время поездки по земле привлекательны своей сменой и разнообразием. Хаотические горы, зеленая полоса побережья, серо-голубое море – вся эта география непрестанно повторялась. Хотя полет продолжался всего один час и гидроплан летел с большой скоростью, еще до прибытия у нас уже исчерпалось ощущение оригинальности от обозрения с нашей надземной высоты. Ненасытность, с которой взгляд охватывал землю, уменьшилась. Впрочем, уже приобретенное нами впечатление безопасности подавило нервное возбуждение, и мы смотрели на лежащие внизу горы, море и берега с равнодушием ветеранов воздухоплавания. Наш английский спутник слегка похрапывал. Другой пассажир проверял свои записи. Мой сосед смотрел в направлении Патр. Мы были словно на железнодорожной станции…

И вдруг земля внизу под нами вытянулась двумя огромными языками, вдающимися глубоко в залив: я узнал Рион и Антирион. Мы пролетели как раз над Рионом, крепостные укрепления которого, башни и отделяющие его от суши каналы на мгновение порадовали взгляд. Видимые без высоты крепостные укрепления с зубцами и башни производили впечатление простых фундаментов разрушенной средневековой крепости… Затем мы разглядели вдали зеленую равнину, в глубине которой образовывали тусклую красную дымку крыши домов Патр.

Гидроплан начал спуск. Теперь мы могли разглядеть утопающие в обильной зелени загородные дома близ Патр – сады, скопления островершинных кипарисов, людей… Через пару минут казалось, что первые патрасские дома несутся на нас с головокружительной быстротой и мы разобьемся о них, словно пасхальные яйца. Простой оптический обман. Мы спускались, спускались и вдруг увидели, что летим стрелой на расстоянии одного метра над водами порта. Пароходы, яхты, лодки, порт, причал – все пронеслось мимо с быстрой молнии. Затем вскипание воды, сильное сопротивление, и морская вода с силой брызнула на окна нашей кабины. Мы приводнились.

Люк кабины открылся, словно дверь темницы при освобождении. Мы высунули головы наружу. Напротив была патрасская таможня, а собравшиеся у нее люди смотрели на нас любопытством. Я глянул на часы. Наше воздушное путешествие из Фалера до Патр длилось час с четвертью…

Мрачная крепость Риона

Есть крепости, которые, сколь разрушенными бы ни были, сохраняют и в своем состоянии развалин что-то гордое и вызывающее, воинственный клич и напряженность сопротивления, из-за которых их молчание становится душераздирающим и вместе с тем величественным и теперь, и на все грядущие века. В разрушенных зубцах крепостных стен, в поросших травами бастионах, в бесформенных массах обрушившихся башен словно видно, как душа их неподвижно застыла, словно страж горизонтов, как в те времена, когда эти крепости господствовали над лазурными морями и залитыми солнцем равнинами. Крепости Монемвасии и Каритены, Мистры и Тремулы, несмотря на атмосферу «свершившегося», хранят могучую сосредоточенность, словно мраморные рыцари Средневековья, которые даже после смерти не выпускают из рук тяжелый меч. Только крепость Риона, хотя ее круглые башни стоят до сих пор прямо и до сих пор сохранились ее бастионы, только крепость Риона мертва более, чем все мертвое. Боевая душа словно покинула крепость после того, как была обесчещена содержанием в ее темнице разбойников и убийц и осквернена черным мраком угрюмости…

Я побывал там однажды после полудня, когда на Патрасском заливе было волнение.

Катер, который вез туда, прыгал на пенных волнах, то и дело окатывая меня с ног до головы брызгами. Вдали на береговом выступе белела масса