Греция - Костас Уранис

крепости без какой-либо растительности вокруг. Желтоватый песок образовывал вокруг крепости пояс, изолировавший ее от весны на огромной равнине. В каменной, тяжелой крепости Риона[55], стоящей в полном одиночестве за заливом взволнованного моря, было что-то кошмарное, напоминающее место карантина, мимо которого вдали и с ужасом проходит жизнь.

Отправившись туда, я взял с собой книгу воспоминаний француза, который был свидетелем сдачи Риона генералу Мезону[56] в 1828 году, сдачи, которая навсегда завершила военную историю крепости.

Рион или Кастро Морей, как называли его тогда, стал последним оплотом турок на Пелопоннесе. Французские войска осадили его после падения крепости Патр, а английская бомбарда[57] «Этна», затонувшая в заливе Лепанто, непрестанно била по нему из пушек. Однако Рион осаду выдержал. Наконец, в один прекрасный день показались два больших корабля, входивших на всех парусах в Патрасский залив. Это были французские военные корабли «Завоеватель» и «Город Марсель», везущие для взятия крепости новые войска, осадные пушки, боеприпасы и маршала Мезона из Мефоны[58].

«… Много дней», пишет упомянутый мной выше француз, «прошло в переговорах с осажденными. Маршал Мезон использовал это время для установки батареи почти под самыми стенами крепости, так что турки о том даже не узнали. 29 октября он отправил турецкому коменданту ультиматум, гласивший, что, если тот немедленно не сдаст ключи от города, он немедленно пойдет на решительный штурм, поднявшись через пробоину, сделанную его пушками. Однако турецкий комендант отказался, и тогда стали готовиться к штурму, который, как предвидели все, должен был стать кровавым…».

Приказ был отдан в семь утра. Турки, понесшие ранее сильный ущерб при обстреле английской бомбардой и установленными на некотором расстоянии двумя французскими батареями, не предполагали, что оказались в крайне опасном положении. Напротив, будучи уверены в неприступности крепости, они установили на одной из башен в виде насмешливого ответа на призыв к сдаче белый флаг с нечистотами. Но когда тайно установленная у стен батарея открыла огонь, они пришли в полное замешательство. Четыре часа ядра били непрерывно в одно и то же место стены, все более увеличивая брешь. Вид ее все более приводил в восторг французских солдат, которые громкими криками требовали приказа к штурму. Между тем большие лодки с французских военных кораблей подошли к берегу с лестницами для приступа. Тогда турки поняли, что всякое сопротивление бесполезно, и в минуту, когда французы приготовились идти на штурм, спешно спустили на башнях свои флаги, подняли французский флаг и открыли двойные ворота крепости…

Катер высадил меня на том самом пустынном узком песчаном берегу, где произошла капитуляция турок, которые собрались обреченным стадом вместе со своими женщинами и убогим скарбом и трое суток ждали, когда французы погрузят их на корабли.

«Среди них», пишет француз, «ходило много греков из Патр, торговавшихся за то, что было у турок для продажи, покупая предпочтительно медные изделия на вес – три гроша за ока…».

Здесь на песчаном берегу, где пребывали побежденные, расцвела, подобно дикой лилии, краткая любовь между французом и молодой турчанкой. Рассказ о ней подобен благоуханию цветка, засушенного между страницами книги.

«Среди турчанок», пишет француз, «я заметил одну, которая, делая вид, будто желает завязать покрепче паранджу, открыла полностью и притом несколько раз свое лицо, позволив мне тем самым увидеть полные неги глаза, прекрасные уста и голову, столь совершенной формы, что и вообразить невозможно. Почти два часа я смотрел на нее, сидя на мешке кукурузы, принадлежавшей турку, с которым я вел разговор. Турок говорил мне, что они исполнил свой долг и что небольшое число их и плохое состояние их пушек не позволяли сделать больше. Затем он разослал на песке прекрасный ковер и стал молиться, то и дело творя покаяния. Я воспользовался его религиозным экстазом, чтобы написать по-гречески записку и бросить ее девушке, которая тоже смотрела на меня все это время. Хотя я завернул в записку камешек, чтобы сделать ее тяжелой, она не смогла долететь до цели и упала между мешками с листьями табака. Ее красота и юность пробудили во мне чувство любви и вместе с тем сострадания. В записке я предложил ей следовать за мной, обещая, что женюсь на ней и сделаю все, чтобы она была счастлива. Однако судьбе не было угодно, чтобы эта нежная мечта осуществилась…»

Мысли мои играли с этой идиллией, как рука играет сорванным цветком, когда я шагал к крепости, возносившей передо мной свою покинутость. Две чайки пролетели с пронзительными криками над пустынными бастионами. Стражников, медленно прохаживавшихся с ружьем за плечом у крепостных зубцов, охраняя заключенных, больше не было. Вот уже три года в Рионе нет заключенных: крепость совсем пуста. Однако соленый морской ветер, проносящийся со свистящим рыданием по бастионам, и волны, лижущие Рион, пенясь в трещинах его стен, до сих пор не смогли очистить его от грязи: в крепости все еще стоит атмосфера тяжких преступлений.

Тяжелая атмосфера.

Миновав низкий разрушенный каменный мост, переброшенный через ров с водой, который отделяет крепость от материка, посетитель входит в беспредельный двор, где заброшенность и молчание таят в себе нечто кошмарное. Дикие травы и фиолетовый чертополох захватили двор полностью, а кружевные зубцы стен закрывают его отовсюду. Наше присутствие нисколько не пробуждает здесь жизни. Дверь низких зданий для стражи зияют, открытые настежь, своды круглых безрадостных башен образуют пустоты тьмы, а вмурованная в своего рода алтарь икона исполненной кротости Богородицы лишена лампады. Единственный шум – непрерывный, монотонный, свирепый – исходит от бьющих в камни пристани волн.

На одной стороне под зубцами стен находится ряд камер заключенных, напоминающих клетки зверинца. Из окон с толстыми железными прутьями открывается единственный вид – на стену. Двери открыты, но что-то от прежнего ужаса еще остается на стенах камер, на которых заключенные начертали свои имена и какие-то слова, связанные с их заключением. Некоторые из них вызывают волнение: «Я здесь уже семнадцать лет». И ничего больше. Никакой подписи. Кто был этот человек? Что он сделал? Семнадцать лет! Целая жизнь под куполом этой узкой камеры с единственным видом на стену, с единственным звуком – приглушенным плеском волн… Как он не сошел с ума, считая однообразные дни, которые должны были заполнить эти семнадцать лет?

Мой спутник ведет меня в одну из башен, в которых отбывали наказание заключенные, нарушившие чем-то установленные правила. При виде этой тюрьмы волосы поднимаются на голове. Это круглое купольное сырое и темное подземелье, напоминающее схожие с могилами подземелья крепости Феррары в Италии. Внутри стоит запах