Греция - Костас Уранис

У меня, конечно же, не было причин разделять с ним грусть. Наоборот: в пришедших в упадок монастырях я усматриваю своего рода поэзию и красоту, которых не было бы, если бы они были модернизированными и густонаселенными. Упадок и заброшенность соответствуют внемирской атмосфере и аскетической евангеличности, которые стремятся встретить в них.

Поэзия Мега Спилео насыщена, как аромат, особенно в вечерние часы, когда темнота гасит живые и неприглядные краски его келий и облекает своей таинственностью. Тогда кажется, будто несколько тусклых огоньков в кельях выходят из огромной черной тени крутой скалы, к которой прильнул монастырь, и возникает ощущение, будто ты пребываешь где-то на внемирском Тибете или в воображаемой Фиваиде, где в вечной ночи живут таинственные аскетические создания. Огни зажигаются, гаснут или движутся в переходах, и при этом не слышно ни малейшего шума жизни, ни малейшего человеческого силуэта. Кажется, будто дыханием большого монастыря в ночи стали звучная вода, текущая из его скалы, и шум ветра в ущелье. Тщетно напрягать слух, чтобы услышать хоть что-то без характера вечности и таинственности. Только совы перекликаются между собой во тьме пронзительными траурными криками, словно стражи внемирской пустыни и таинственных, как их представляют себе, аскетов, до которых не доходят звуки из мира людей.

Что привлекает и что вызывает отвращение в Калаврите

Облик Калавриты – незначительность и отсталость. Можно было бы опасаться, что Калаврита разочарует и вгонит в уныние, если бы именно этот облик не пробуждал противоположного любопытства. В своем настоящем состоянии – с узкой дорогой, у которой мелкие лавочки выбрасывают у входа дешевые, сильно пахнущими товары, с совсем немногими домами, большинство из которых располагает выступающими наружу деревянными надстройками, опирающимися балками о стены, напоминая восточные сооружения с деревянными решетками, с сухим руслом и убогим видом, отрешенная от окружающих ее высоких гор Калаврита позволяет довольно легко перейти в то время, когда именно она дала знак к началу Революции. И, действительно, с тех пор изменилось крайне мало чего. Я вышел у гостиницы, построенной на месте турецкой мечети у большого платана, где, согласно преданию, вешали осужденных христиан. Крепостной конак[62] турецкого аги, осада которого стала официально первым вооруженным выступлением греков в начале Революции, сохранился до сих пор, хотя и в разрушенном состоянии, на расстоянии ста метров отсюда. «Отсюда наши двинулись и окружили его», сказал мне старый калавритиец, указывая на холмик. Это первое действие нашей освободительной борьбы при рассмотрении на месте выглядит, возможно, менее значительным, однако более живым и поэтому более волнующим… Вот дорога для мулов, ведущая к седловине горы Хелма с покрытыми снегом вершинами и темной из-за еловых лесов. По ней ехали местные старейшины во главе с Заимисом из Керпины и Лондосом из Востицы, отправившиеся с немногими спутниками в Триполицу[63], куда их вызвал паша якобы для того, чтобы договориться и успокоить разыгравшиеся страсти в этих землях. Можно представить их себе верхом на мулах в фустанеллах, складки которых лежат поверх ворсистых покрытий седел. Они двигались медленно, разговаривая под монотонный звон колокольчиков мулов. Во мнениях они разошлись. Заимис говорил, что ехать к паше не следует, догадываясь о его недобрых намерениях, тогда как другие верили, что эта встреча может привести к какому-то согласию… В дороге люди Заимисаубили турецкого вестового и захватили письма паши Триполицы к аге Калавриты. Их прочтение показало правоту Заимиса, и старейшины, возвратившись обратно, направились в монастырь Святой Лавры в часе пути от Калавриты, чтобы поразмыслить там о дальнейших действиях. В итоге этого совещания и подняли стяг восстания. Восставшие, которые осадили конак аги Калавриты и вынудили его сдаться вместе с незначительной охраной, прибыли с этого совещания в Святой Лавре…

Я проделал в обратном направлении тот же путь, по которому старейшины спустились от монастыря. Дорога эта трудная, с крутыми подъемами на лишенные растительности холмы. Внизу под ней простирается зеленая равнина Калавриты, однако окружающий пейзаж лишен красоты. Во время нашей поездки десятки желто-серых соколов парили, распластав крылья, у нас над головой. Когда мы въехали на узкий луг, где паслось несколько овец и текли скудные воды, на выступе склона горы напротив мы увидели монастырь, наполовину скрытый в зарослях тростника и групп кипарисов и фруктовых деревьев. Выкрашенные синькой кельи и окружающая зелень придавали монастырю приятный спокойный вид, однако вблизи он выглядит совсем по-другому. Монастырь состоит из квадрата стен, вокруг которых проходит крытая деревянная галерея, ведущая в кельи. Посреди образованного стенами двора находится церковь. Снаружи стен выступают деревянные решетки келий, которые поддерживают каменные столбы, портящие вид здания.

Это не тот монастырь, который видело собрание старейшин и их людей: тот был сожжен Ибрагим-пашой. Осталась только его прекрасная церквушка, из Царских Врат которой был взят стяг Восстания. Вся она опоясана железом, поскольку претерпела разрушения от землетрясений, и сохранила явные следы пожара, устроенного Ибрагим-пашой. В монастырской ризнице можно видеть картину в наивном стиле, которая представляет эту сцену, созданную, по-видимому, каким-то народным художником. Задний план занимает изображение монастыря, вклинившегося в величественный холм. Небольшая церковь изображена горящей, тогда как у большого платаном, под сенью которого было провозглашено начало Восстания и который сохранился до сих пор, сидит Ибрагим, курящий трубку и с удовольствием наблюдающий за катастрофой…

Сегодня от этого платана, который является историческим центром современной Греции, видно фон небольшой церкви – стройные кипарисы и спокойные садики монахов. Зелень украшают олеандры и дикие розы. Великая безмятежность монастыря подчеркивается звуками колокольчиков на шеях у пасущихся вокруг овец. Вдали равнина с ее колосьями кажется зеленым морем. Двор, где первые восставшие собрались вместе епископом Германом[64], который, стоя под платаном, поднял стяг Восстания, в настоящее время полон тишины и зарос травой. Однако этой тишине чужд холод смерти. Нечто нематериальное витает там до сих пор, схожее с теплом, исходящим от колыбели, пусть даже уже много лет назад утратившей тепло выпестованной в ней жизни… Получив все эти впечатления, лучше немедленно покинуть Калавриту…

Не могу сказать, являются ли слова, составляющие название городка – «Кала Врита», то есть «прекрасные текучие воды», простым эвфемизмом или же эти воды существуют в действительности, однако я видел здесь только совсем сухое русло, а в гостинце, где мы остановились, тщетно открывал я краны, которыми оснащены комнаты: воды там не было ни капли. Зато в изобилии были там … клопы. Они спускались, словно