Греция - Костас Уранис

и ощущал безумную радость человека, оказавшегося вдруг перед сокровищем: я глядел на них в экстазе, вдыхал их аромат, гладил их и приносил с каждой прогулки целые охапки цветов. Моя комната в гостинице во все часы была заполнена цветами…

Дни, проведенные в Ксилокастро, несмотря на отсутствие каких бы то ни было событий, были полными днями. Каждое утро я просыпался, разбуженный русым светом солнца среди приходившей с моря свежести и источаемого садами благоухания, и отправлялся бродить в сосновой роще, образовывавшей зеленый занавес между заливом и маленьким цветочным городком. Там я чувствовал себя таким одиноким и таким восторженным, словно был первым человеком в первый день творения. Лес весь содрогался от трепетной таинственной жизни, из которой сотворена великая тишина природы. В тепловатой бальзамной тени высоченных столетних сосен жужжали над грядками насекомые, шелестела листва, пели соловьи там, где прохлада и тень были гуще. Лежа на ковре из несметной опавшей сосновой хвои, я проводил так долгие часы, глядя, как золотые стрелы солнца пронзают потолок листвы, и слушая сильное, ритмическое и непрерывное дыхание моря.

Под дыханием доносившегося с Ионического моря бриза залив близ берега становился широкой зеленой лентой с множеством пены, тогда как вдали он простирался серо-голубой, без парусов и корабельных труб. Солнечная дымка делала почти невидимым полукруг гор материковой Греции на противоположном берегу, сообщая морю безбрежность. Ветер долетал до меня с перерывами, словно внезапные погружения в купель, пропитанный запахом сосен. Я чувствовал себя безмерно далеко от Афин, их пыли и тщетной лихорадочной жизни…

Мои прогулки в лесу и в окрестностях Ксилокастро всегда содержали восторг восхитительных открытий. Иной раз это была панорама желтоватых холмов, где выстроились, словно войско из неподвижных копий, длинные ряды молодых кипарисов. Иной раз это было живописное селение с домиками, у которых расцвели белые розы. Иной раз это была водяная мельница, воды которой струились из водопадов, а сама она утопала в буйной благоухающей растительности. И всюду, куда бы я ни отправился, олеандры и дикие розы образовывали вокруг меня праздничную весеннюю процессию…

Во время одной из таких прогулок я обнаружил в конце леса виллу поэта Сикельяноса, организатора Дельфийских Праздников[65]. Это вилла необычной архитектуры, состоящая вся из террас, застекленных веранд и зубцов средневековых крепостных стен, с небольшими, словно дыры, окнами, с маленькими каменными скамьями и небольшими, проделанными в стенах арками. Местоположение ее, однако, уникально. Рядом находится сосновый лес, а перед виллой открывается бескрайний вид сочно-зеленого берега, моря и величественных гор материковой Греции за морем, среди которых выступают заснеженные вершины Парнаса. Перед виллой, в нескольких шагах от моря поэт построил небольшую хижину из ветвей, в которую, как мне сообщили, уходил работать.

Хижину я нашел наполовину разрушенной, а виллу закрытой и с сургучовой печатью на дверях: должно быть, конфискация, поскольку, как говорят, на организацию празднеств в Дельфах поэт растратил все свое имущество. И все же, даже и в этой печальной заброшенности у ворот виллы поэта весна расцветала цветами у каменных скамеек…

По вечерам залив принимал облики апофеоза. Идя на закат в Ионическое море, солнце зажигало пожаром все – небо, берега, море. Облака простирались на западе пурпурными одеяниями, а отблески заката превращали небо на востоке в большое опаловое озеро. Горы материковой Греции выступали за заливом, словно ни на что не опираясь, окрашенные нежными лазурно-розовыми красками. Сосны в лесу, на верхушках которых вздрагивали последние солнечные лучи, казались огромным зелено-золотым пожаром.

Постепенно краски бледнели, воздух внезапно становился более холодным, а рокот моря – более глубоким. Птицы в лесу уселись на ветвях деревьев. Незаметно повсюду распространялась ночь. На дороге было слышно колокольчики возвращавшихся с полей овец и мулов. В спокойствии было что-то буколическое…

И вдруг один, два, пять, двадцать огней загорелись на море, словно звезды, которые скатились с неба и упали в воду. Это были небольшие рыбачьи лодки Ксилокастро, вышедшие рыбачить с керосиновыми фонарями и гарпунами.

В лесу филины отвечали соловьям…

Осень в Лутраки

Первые дни осени, меланхолические дни… И еще более меланхолические здесь, в пустеющем Лутраки…

Еще совсем недавно казалось, что сезон будет продолжен. Дни были прекрасны, полны неги и томности, вечером можно было ужинать под открытым небом на террасах у моря при звуках легчайшего прибоя. Множество людей было у источников, куда ходили вечером выпить стакан тепловатой целебной воды с той же религиозной медлительностью, с какой наслаждаются стаканом старого вина: множество одноколок перевозило в час прогулки идиллические пары или слишком полных дам по живописной дороге у горы и сосен. В лучшей гостинице «Палас» было еще множество народа: шум, смех, пересуды, взгляды женщин, рассматривавших, а точнее анализировавших наряды других женщин. Немного дождей, чуть больше прохлады по вечерам, немного черных, низко нависших облаков над горой Лутраки, которая словно толкала всей своей массой маленький курортный городок к морю. И вот вся эта шумная, разнообразная публика разлетелась, словно большая стая перелетных птиц. Рассеялась…

Уехал господин, только искавший случая, чтобы извлечь из кармана своего жилета тщательно завернутый в розовую бумажку камень, извлеченный у него из почек, и показать его вам, держа между двух пальцев, чтобы вы полюбовались им, словно речь идет о драгоценном камне необычной величины. Уехала и провинциальная барышня, декламировавшая мелодраматически с движениями шведской гимнастики нескончаемые стихотворения, на которые никто не обращал внимания. Уехал отставной адмирал, бывший рассеянным во время игры в бридж и с триумфом бивший все сильные карты своего противника. Уехали странные старухи, требовавшие, чтобы все двери были герметически закрыты. Уехала любящая мать, верившая – только она – в талант своей дочери и поэтому заставлявшая ее каждый вечер в течение целого часа терзать наши уши. Уехал толстый служащий Министерства Народного Хозяйства, выходивший поохотиться на птичек, вооруженный, словно новый Тартарен, ружьем последней конструкции с бесчисленным числом патронов и в шлеме английского офицера колониальных войск. Вечером шел слабый дождик и становилось чуть прохладнее…

Теперь салон «Паласа», походившего из-за своего шума на биржу, казался залом ожидания на вокзале, слишком просторного для незначительного числа обслуживаемых пассажиров. И когда в пустых коридорах раздавался звонок к столу, появление нескольких редких лиц в столовой среди множества пустых столов вызывало в воображении картину столовой трансокеанского лайнера во время сильной бури…

… Идет дождь. Из моей комнаты, расположенной высоко, на последнем этаже и похожей своей круглой формой на смотровую площадку, я смотрю на залив, далекие очертания которого исчезают в тумане. Море рокочет у меня под окнами, и