Греция - Костас Уранис

целые водопады, по стенам, представляя собой зрелище микроскопического стада, устремившегося на зимовку в поле, которым была … моя кровать. Эта кровать могла бы, по всей вероятности, осчастливить энтомолога, поскольку, кроме клопов, там обитал небольшой скорпион, две сороконожки, туча мошек и комаров, а также некое огромное странное насекомое, жужжавшее у меня над головой. Я провел ужасную ночь, задыхаясь из-за дезинфекционного порошка, которым намазался полностью, и едва «розоперстая» озарила вершины Хелма и этот зоопарк, я поспешил покинуть Калавриту с первым же увиденным транспортным средством – рейсовым автобусом.

Но,увы мне! Я оказалсямежду Сциллой и Харибдой… Множество раз задавался я вопросом, что сталось с автобусами, всякими там «Костакисами» и «Орлами», курсировавшими по афинским улицам. Теперь я знаю: они уехали в Калавриту или в нечто подобное… Автобус, в котором я оказался, был настоящим Ноевым ковчегом, как в археологическом смысле, так и в смысле содержимого. Теоретически он предназначался для двенадцати пассажиров, однако в действительности, кроме двенадцати пассажиров, там были также куры, бочки с сыром, тюки кож, охотничья собака и наш багаж. И, словно всего этого недоставало, автобус ухитрялся еще принимать внутрь все, что только встречалось в пути.

Он взял еще трех остановивших его путников, две большие корзины с йогуртом, которые дали на плоскогорье какие-то пастухи. Никогда в животе у акулы не было обнаружено больше и при том столь разнородных предметов, чем внутри этого автобуса, курсировавшего по маршруту Калаврита-Патры… Теперь представьте себе, как все это выглядело. Пассажиры, которым не хватало уже места на сидениях, устроились среди бочек и йогурта, а некоторые даже висели, словно ползучие растения, снаружи. Внутри же автобуса куры кудахтали, сыры издавали убийственные запахи, охотничья собака рычала, когда на нее наступали, кожи были солидарны с сырами в смысле смрада, некоторые пассажиры тоже издавали разного рода запахи, подозрительная чесотка непрестанно сотрясала наши тела, и всякий раз, когда этот смердящий автобус сотрясался на ямах, нас швыряло о его скамьи с вышибленным дном, словно осьминогов. Вдобавок ко всему не было ни малейшего ветерка, чтобы устранить хоть немного все эти запахи, а жестокое солнце делал наше дыхание трудным и тяжелым…

Говорят, что проделанный нами маршрут Калаврита-Патры – один из самых живописных на Пелопоннесе. Возможно. Однако я, постоянно и непрестанно швыряемый, словно маятник настенных часов, между тошнотой и потерей сознания в этом автобусе, в самой малой степени мог заприметить пейзажи холмов, ущелий, плоскогорий и рек, через которые была проложена автотрасса, то поднимавшаяся, то спускавшаяся в течение многих часов моего мученичества…

Только когда какая-нибудь благословенная остановка позволяла выйти из автобуса, у меня появлялось настроение углубиться в созерцание природы. Таким образом, вместо того, чтобы моя память стала фильмом о живописном пути длиной около девяноста километров, в ней запечатлелось всего несколько фотографий, ничем между собой не связанных: село по названию Бубука, у которого протекает прохладная река и вокруг которого растут платаны, тополя и кипарисы; другое село, Калафос, из которого открывается просторный вид на нескончаемые горные гряды и голубой Патрасский залив вдали; монастырь Хрисоподарусы, стоящий на дне глубокого ущелья и напоминающий средневековый замок; живописный Эриманф, возносящий в величественном устремлении в голубое небо свои крутые кружевные вершины, дымчатый лазурный цвет которых то тут, то там затемняют скопления высоченных елей…

В Халандрице, незначительном селении, название которого, однако, напоминает о временах, когда франки-крестоносцы разделили Пелопоннес на баронства, потому что здесь находилась резиденция одного из этих баронств, мы оставили часть пассажиров и тюки с кожами. Поездка стала несколько терпимее, но тут автобус остановился вдруг посреди Патрасской равнины из-за отсутствия бензина. Было три часа пополудни, и солнце выжигало равнину. Целый час провели мы в ожидании автомобиля, который отвез бы нас в Патры. Отчаявшись, мы отправились пешком по пыльной дороге через поле, над которым покачивалась дымка зноя. Этот пеший путь стал вершиной всего нашего приключения. Мы шагали медленно, опустив измученные зноем головы, наша одежда и лицо были усыпаны слоем пыли, дыхание было тяжелым, тогда как лягушки в крошечных болотцах справа и слева от нескончаемой дороги квакали, словно насмехаясь над нашим жалким состоянием. Наконец, когда неподалеку от Патр нас подобрал проезжавший мимо автобус, у меня было такое чувство, будто десять кузнецов били меня молотами по голове, закрепляя на ней сжимавшийся все туже железный обруч…

Среди цветов и ароматов Ксилокастро

О Ксилокастро, куда я поехал на несколько дней, у меня осталось благоуханное воспоминание. Стоящий на берегу Коринфского залива Ксилокастро стал местом летнего отдыха для городских семей. Летом здешний пляж, нечто совершенно неповторимое во всем мире, между сосновым лесом и совершенно голубым морем, заполнен женскими купальниками, детским смехом и торговцами пляжными принадлежностями из Афин. А когда я ездил туда, там не было никого. Из чужаков здесь был только я и еще одна неопределенного вида немка (а, может быть, англичанка), бродившая в одиночестве по лесу и купалась в еще неспокойном и холодном море.

Однако то, чего в Ксилокастро было во множестве, так это цветы. Нигде больше, за исключением Абаджии на Адриатике, я не ощущал такого живого присутствия цветов вокруг. Цветы были везде: они карабкались по стенам домов, простирались восхитительными красочными пятнами на солнце, заполняли грядки, высовывались из садов, их можно было видеть в вазах, на столиках в тавернах и даже в аптеках… Обилие их было таково, что, когда я стоял, любуясь ими, местные жители призывали меня с улыбкой нарвать их столько, сколько душе угодно: это было единственное, что не стоило ничего. Не было даже самого бедного домика, который не украшали бы цветы. Даже нищие вместо того, чтобы простирать за милостыней пустую руку, предлагали вам букет торжественно цветущих больших столистных роз…

Там жили «в цветах» в прямом смысле слова. Куда бы я ни пошел – будь по небольшая площадь Ксилокастро или загородная местность, всюду у меня была праздничная встреча с неким цветочным народом: в лесу огромных сосен цвели дикие фиалки и вьюнок, на окнах алели крупные гвоздики, на зеленых грядках проглядывали белые дикие розы, на большой дороге, следовавшей за сосновой рощей, стояли ряды сирени и акаций, огороды благоухали запахом лимонных деревьев, стены были покрыты красными розами. Вся душа человеческая благоухала…

Живя в Афинах, где холодная зима резко сменяется удушливой летней жарой, я не знал греческой весны и даже почти сомневался в ее существовании. Поэтому перед от буйной весны в Ксилокастро я испытывал сладостное изумление и дионисийское опьянение. В окружении бесчисленных цветов я двигался